Тьма надвигается
Шрифт:
Ратарь промолчал. Он ждал, подняв бровь. Даже столь ничтожное расхождение с мнением конунга могло привести его к погибели. Что придет Свеммелю в голову, никто не мог предугадать.
– Ну хорошо, – раздраженно бросил конунг, – если желаешь. Дозволяем переодеть пару наших солдат в форму фортвежских пограничников, пусть спалят пару наших воинов, а лучше – инспекторов в каком-нибудь порубежном городишке. Мы полагаем, что в этом нет ни малейшей необходимости, но если тебе так охота – мы дозволяем.
– Благодарю, ваше величество, – проговорил Ратарь. –
– Продвигаясь вперед, – у маршала не было сомнений в том, что ункерлантцы будут продвигаться вперед, внезапно ударив противнику в тыл, – следует ли нам занимать также и земли, до Шестилетней войны принадлежавшие Альгарве?
– Нет! – Свеммель покачал головой. – Никоим образом мы не намеревались совершать подобное. Мы ожидаем, что альгарвейцы вернут себе прежние владения, и не намерены давать им повода напасть на наше царство!
– Превосходное решение, ваше величество, – промолвил Ратарь, стараясь не показывать облегчения. Кажется, Свеммель сегодня был в ударе и предусмотрел все. Ратарю приходилось сражаться с альгарвейцами в Шестилетнюю войну, прежде чем его полк взбунтовался и солдаты разбрелись по домам, и маршал не питал ни малейшего желания вновь встретиться с рыжиками на поле боя. – Если верить отчетам о битве при Гоццо, альгарвейцы вот-вот сами вторгнутся в Фортвег.
– Именно так, – ответил конунг. – И мы полагаем, что король Мезенцио не остановится на старой границе. Поэтому, чтобы вернуть наше законное достояние, Ункерлант должен действовать быстро. По нашему мнению, короля Мезенцио не остановит ничего, кроме необходимости.
– Даже становым караваном невозможно немедленно перебросить армию с западной границы в фортвежские пределы, ваше величество, – предупредил Ратарь. Он полностью разделял мнение Свеммеля об альгарвейском монархе, но и о собственном сюзерене придерживался схожего: тот и сам не умел остановиться вовремя. Это мнение он тоже держал при себе. – Обширные владения вашего величества показывают мощь Ункерланта, но они и задерживают движение по нашим просторам.
– Не трать зря ни единой минуты. – Свеммель плотоядно расхохотался. – Проклятие, как бы мечтали мы обернуться комаром в тронном зале Пенды, когда тот услышит, что Фортвег подвергся вторжению с двух сторон! Из-под этого олуха придется выгребать навоз!
– Слушаюсь и повинуюсь, ваше величество. – Ратарь поклонился. – Также я, с вашего разрешения, отправлю часть полков в пустыню, на рубежи Зувейзы, как для того, чтобы вселить страх в голозадых дикарей, так и ради того, чтобы обмануть фортвежцев.
– Мы дозволяем, – согласился конунг. – И намерены следить за тобою непрестанно, маршал, дабы все наши повеления исполнялись с наипохвальнейшей быстротой. Мы не потерпим ни малейшей задержки. Тебе все понятно, маршал?
– Так точно, ваше величество. – Ратарь поклонился
– Конечно, повинуешься, – безразлично заметил Свеммель. – С теми, кто отказывается повиноваться конунгу Ункерланта, поступают сурово. А с их семьями – еще суровей. Поэтому повиновение эффективно. – Он взмахнул рукой – не по-альгарвейски легкомысленно, а на ункерлантский манер, резко. – Иди, займись делом.
Ратарь снова пал ниц, ткнувшись лбом в зеленую ковровую дорожку. Маршал чувствовал запах собственного пота. Свеммель вызывал страх и неограниченной своей властью, и неудержимой своей натурой. Свеммель вызывал страх – чтобы отдать ему приказ. Как только что своему маршалу.
Вырвавшись из приемной палаты, Ратарь принял назад свой меч от низко склонившихся перед ним лакеев. С каждым шагом, удалявшим его от дворца, спина маршала выпрямлялась.
Когда Ратарь вернулся в штаб, адьютанты кланялись перед ним, и называли «государь», торопились исполнить любой его приказ и рассыпались восторженными словесами. Маршал Ункерланта гордился про себя собственной компетентностью. И все же тяжкая тайна продолжала храниться на задворках его рассудка: в Ункерланте уступать властью только конунгу – все равно что быть ближайшим целым числом перед единицей. Нулем он был и останется нулем навсегда.
Стоя на пирсе в гавани Тырговиште, Корнелю выслушивал последний приказ.
– Вы должны нанести верфям Фельтре как можно больший урон, капитан. – Голос командора Дельфину был непривычно серьезен и суров. – Как можно больший. Но возвращайтесь живым. У Сибиу не так много хороших солдат, чтобы разбрасываться ими.
– Понимаю. – Корнелю поклонился своему командиру, который был не только коммодором флота, но и графом королевства Сибиу. – Я исполню что должно. Это задание важно для нас – иначе вы не послали бы меня.
Дельфину поклонился в ответ, потом расцеловал Корнелю в обе щеки.
– Это задание крайне важно. Но твое возвращение важно не менее – война продлится еще долго, и это не последний твой выход в море.
Шесть золотых нашивок на рукавах иссиня-зеленого мундира Дельфину и золотой кант на форменной юбке сияли на предвечернем солнце. Если бы капитан третьего ранга Корнелю был в форме, то у него нашивок было бы четыре, но черный резиновый комбинезон не имел знаков различия – только впечатанные над сердцем пять корон Сибиу. За плечами капитана болтался прорезиненный мешок.
Шлепая резиновыми ластами, Корнелю неуклюже доковылял до края пирса. Внизу, в воде, его поджидал небольшой темно-серый левиафан: всего в пять не то шесть раз длиннее седока. Крупные экземпляры достигали вдвое больших размеров.
Чудовище обратило к моряку маленький черный глаз.
– Привет, Эфориель, – обратился к нему Корнелю.
Левиафан фыркнул дыхалом и раззявил полную длинных, острых зубов пасть. Челюсти его были приспособлены, чтобы ловить рыбу, но если они сомкнутся на человеческом теле, то перекусят его напополам.