Тьма надвигается
Шрифт:
Когда сумерки сгустились, подводник вытащил из мешка и натянул застекленную маску. Потом шлепнул Эфориель по спине, понукая. Хвостовой плавник левиафана заработал – вверх-вниз, вверх-вниз, и чудовище устремилось вперед.
Корнелю соскользнул с ее спины, придерживаясь только за упряжь – так альгарвейским патрульным пинасам трудней будет его заметить, а подводник знал, что вдоль становых жил укрытую от волн гавань станут бороздить маленькие быстрые суденышки. Любая держава защищала подобным образом свои порты.
Но подводник вынужден был поднимать голову над водой, чтобы
Корнелю мечтал засечь военные корабли, но таковых в гавани не обнаружилось, если не считать быстрых патрульных пинасов. Зато у причала стояли три больших грузовых судна с лихими очертаниями, выдающими работу верфей Альгарве: не тот улов, на который надеялся подводник, но все же врагу будет нанесен заметный урон. Корнелю направил Эфориель к одному из них и, когда до борта оставалась пара сотен локтей, подал неслышный знак: «замри». Левиафан закачался на волнах, будто мертвый, выставив над водой лишь дыхало. Если альгарвейские патрули засекут ее, она будет страшно уязвима: приказ седока удержит ее на месте, когда следовало бы уплывать прочь. Подводник знал, что надо торопиться. Уйдя под воду, он отстегнул с упряжи четыре ядра, которые его левиафан принес в порт Фельтре, и поплыл к грузовикам.
Несколько раз ему пришлось выныривать, чтобы осмотреться. Если бы альгарвейские вахтенные на борту торговых судов были внимательней, то заметили бы врага, но их подвела уверенность в том, что ничто не в силах повредить им, скрывшимся в гавани. Корнелю намеревался продемонстрировать обратное.
Все прошло гладко, точно караван по становой жиле. Одно ядро подводник укрепил на борту первого корабля, два – на борту второго, самого большого, и последнее – на третьем. Наложенные на оболочку чары заставят ее лопнуть через четыре часа после соприкосновения с железом. К этому времени подводника уже не окажется рядом.
Корнелю вернулся к Эфориели, и оба покинули гавань – с легкостью еще большей, чем попали туда, минуя альгарвейские патрульные пинасы. Вскоре после того, как они вышли в открытое море, взошла луна, залив волны бледным светом. По ней и по неторопливо кружащим в небесах звездам подводник ориентировался, направляя своего левиафана домой, в Сибиу. В рассвету они возвратились в гавань Тырговиште.
Командор Дельфину ждал их на причале и, едва утомленный подводник выкарабкался из воды, расцеловал Корнелю в обе щеки.
– Превосходно! – вскричал он. – Трюмы одного из тех грузовиков были полны ядер, и взрывом снесло большую часть порта. Наши чародеи, перехватывая сообщения с альгарвейских хрустальных шаров, слышат только проклятья. Корнелю, ты просто герой!
– Я весьма усталый герой, сударь. – Корнелю подавил зевок.
– Лучше усталый герой, чем мертвый, – заметил Дельфину. –
– Странно, – заметил Корнелю. – На подступах к Фельтре альгарвейцы не выставили никакой охраны. С чего бы им поступать иначе вблизи барийских портов?
Уходящим на войну присущ некий шарм. Во всяком случае, так мнилось Ванаи. Марширующие через Ойнгестун на восток, в сторону альгарвейской границы, фортвежские солдаты казались ей вполне великолепными, хотя, столкнись она с теми же ребятами в простых кафтанах – прошла бы мимо, не удостоив лишним взглядом, кроме как чтобы удостовериться, что они не намерены к ней пристать.
Уходящие с войны лишены были всякого очарования. Это девушка открыла для себя очень быстро. Отступающие не шли стройными колоннами; ноги не поднимались разом, словно весла каунианской боевой галеры. И не казались на одно лицо, когда лишь изредка светлые шевелюры кауниан выделялись в массе темноволосых фортвежцев.
Отступающие крались вдоль стен, будто дворовые псы, небольшими стайками. Ванаи боялась, что они начнут бросаться на людей – тоже наподобие одичавших собак, потому что и взгляды у них были озверелые, полные злобы и потаенного страха снова и снова получить метко брошенным камнем или палкой в бок.
И одинаковыми они больше не казались. Форменные кафтаны их были на разный манер порваны и растерзаны, измазаны грязью, дегтем и подчас кровью. У многих на руках, ногах, головах красовались повязки. Одинаково они были лишь грязны – грязней древних кауниан, которых Ванаи наблюдала при помощи археологических чар Бривибаса. От солдат исходил густой несмываемый смрад, словно из хлева.
Как и все жители Ойнгестуна, равно фортвежцы и кауниане, Ванаи чем могла помогала отступающим, каждому предлагая хлеба, колбасы, чистой воды и, пока не кончилось, вина.
– Спасибо, девочка, – поблагодарил ее фортвежский младший капрал, обходительный, но очень-очень давно не мывшийся. – Твоей семье бы неплохо податься в Эофорвик, – добавил он вполголоса. – Громхеорту не устоять, а если так, этой дыре долго тоже не продержаться.
Он говорил с ней как равный и не взирал поверх орлиного носа только потому, что в жилах девушки текла каунианская кровь. Даже невольное выраженное капралом убеждение, что он ничуть не хуже своей собеседницы, показалось ей несколько оскорбительным – но куда менее, чем глумливое самодовольство, которое выказывали многие фортвежцы. Поэтому ответила она вполне вежливо:
– Не думаю, чтобы моего деда вытащила из Ойнгестуна упряжка мулов.
– А как насчет упряжки бегемотов? – парировал фортвежский солдат, и на миг лицо его исказилось первобытным ужасом. – У альгарвейцев этих жутких тварей больше, чем пересчитать можно. Как вломятся… Или упряжки драконов? Никогда не думал, что с неба может валиться столько ядер на голову… – Он осушил кружку с водой, которую протянула ему Ванаи. Девушка налила еще, и солдат приложился снова.
– Дед очень упрям, – проговорила Ванаи.