Тьма надвигается
Шрифт:
– Не могу поспорить, – отозвался Дельфину, – поскольку вы, скорей всего, правы. Однако покуда я не могу с чистой совестью и отправить вас в гавани Бари. Наслаждайтесь отпуском, капитан, но имейте в виду – долго он не протянется.
– Слушаюсь, сударь. – Корнелю отдал честь. – Я сейчас, пожалуй, возьму кадушку из упокойника и навещу Эфориель. Иначе бедняжка подумает, что я ее забросил. А мне этого вовсе не хотелось бы.
– Понимаю. – Командор Дельфину отдал честь в ответ. – Что ж, капитан, можете быть свободны.
На
Подплыв к хлипкому причалу, выпиравшему над водой, Эфориель приподняла голову над волнами и оглядела Корнелю вначале одним крохотным черным глазом, потом другим.
– Я это, я, – пробормотал капитан, похлопав чудовище по заостренной морде. – Это я, у нас все хорошо… и я тебе гостинец принес.
Он бросил зверю каракатицу. Огромные челюсти распахнулись, потом сомкнулись на скользкой тушке со влажным хрустом. Когда они раскрылись снова, каракатицы не было и следа. Эфориель довольно хрюкнула. Корнелю скормил ей скумбрию, и левиафан тоже остался доволен.
Капитан продолжал отправлять гостинцы в пасть своей напарнице, покуда ведро не опустело. Ему пришлось перевернуть его и показать: пусто.
– Извини, – сказал он, – больше нет.
Звук, который издала Эфориель, человеческое горло не смогло бы изобразить, однако разочарование в нем слышалось ясно.
– Извини, – повторил Корнелю и снова похлопал зверя по морде. Эфориель не откусила ему пальцы – или, если уж на то пошло, руку до плеча. Умная, хорошо выдрессированная девочка.
Командор Дельфину прямо приказал своему подчиненному развлекаться, пока тот не громит альгарвейцев. Так что, отправив пустое ведро в мойку, капитан покинул гавань и двинулся на квартиру, которую делил с супругой. Лучшего развлечения на остаток дня он не мог себе представить.
Когда он вошел, Костаке что-то пекла, и пряный аромат булочек придавал тесным комнаткам совершенно штатскую атмосферу.
– Я так рада, что ты вернулся, – воскликнула она. – Не знала, отправит тебя Дельфину в рейд или нет.
– Не отправил, – ответил Корнелю.
То, что командор оставил его в Тырговиште, ибо посчитал налет на барийские гавани самоубийством, жене, пожалуй, знать совершенно не стоило. Шагнув к Костаке, капитан обнял супругу и поцеловал, нагнувшись над ее набухшим животиком.
– Хорошо, – заметил он с ухмылкой, оторвавшись, – что я выше тебя. Иначе пришлось бы мне заходить к тебе с тыла, вместо того чтобы делать это как люди.
– Если бы ты, вместо того чтобы делать все как люди, зашел с тыла, – парировала Костаке,
Сейчас, когда ее больше не выворачивало наизнанку ежеутренне, видно было, что беременность ее красит. Округлился не только живот, но и щеки, и, чтобы немного замаскировать это, Костаке взялась распускать медно-рыжие кудри по плечам, а не стягивала в высокий узел на темени.
Корнелю все же обошел ее со спины и приобнял, накрыв ладонями груди: тоже округлившиеся, набрякшие, куда более нежные, чем прежде, – капитану приходилось быть осторожным, чтобы не надавить слишком сильно. И более чувствительные. Костаке прерывисто вздохнула.
– Видишь? – пробормотал Корнелю ей на ухо, одновременно пытаясь его пощекотать губами. – С тыла тоже очень неплохо.
Развернувшись, Костаке обхватила его обеими руками.
– А как обстановка на фронте? – поинтересовалась она.
На фронте тоже все оказалось в порядке. Королевство Сибиу от щедрот своих снабдило молодую семью двумя армейскими койками, которые Костаке и Корнелю сдвинули вместе. Для молодоженов это ложе было более желанным, чем нежные перины на дорогом постоялом дворе.
Очень скоро Костаке задрожала, выгнув спину. Живот ее отвердел, когда напряглось от сладкой судороги чрево. Вслед за ней и Корнелю вздрогнул от экстаза.
Расслабившись, он все же не позволил себе, как прежде, придавить жену всем весом.
– Недолго нам осталось радоваться, – предупредил он, накрыв ее живот ладонью. – Между нами кто-то стоит.
Ребенок, будто возмущенный, зашевелился под его рукой. Костаке и Корнелю расхохотались, счастливые, как только могут быть счастливы двое в дни войны.
Глава 6
Пекка трудилась, и трудилась усердно, хотя при взгляде на чародейку догадаться об этом было бы затруднительно. Она сидела за столом в своем кабинете и глядела в окно городского колледжа Каяни на проливной дождь. Время от времени взгляд ее возвращался к разбросанным по столу листкам бумаги.
Дождь все барабанил по стеклу. Один раз чародейка потянулась к чернильнице и, обмакнув перо, вывела на последнем листке пару строчек и вновь обернулась к окну. Просидев несколько минут в неподвижности, она снова глянула на стол и недоуменно моргнула, словно чужая, а не ее собственная рука начертала последние слова.
Придя отчасти в себя, Пекка попыталась представить, что подумали бы ее ученики с курса практического чародейства, завидев преподавателя в такой задумчивости. Наверное, животы со смеху надорвали бы. Фигляры потешались над рассеянными волшебниками со времен Каунианской империи. Некоторые тогдашние шутки сохранились в летописях и носили подозрительное сходство с современными. Скорей всего, у них еще к имперской эпохе отросла длинная борода.