Тьма сгущается
Шрифт:
Теперь настала очередь Иштвана задать нелегкий вопрос:
— Ну и что это значит, по-твоему?
— Да пропади я пропадом, коли знаю! — ответил бывший подмастерье чародея. — Надо будет поразмыслить над этим на досуге.
— Подумай лучше о том, как ункерлантцы по тебе палят, — посоветовал сержант. — Подумай о горных гамадрилах, что норовят подкрасться незаметно и отвернуть тебе голову. Подумай о снежных лавинах. В общем, о чем-нибудь таком, с чем ты можешь что-нибудь поделать.
— И что я могу поделать со снежной лавиной? —
— Можешь ступать тихонько, чтобы на себя ее не обрушить, — ответил сержант. — Если лавина маленькая и сразу ее заметил, можно попытаться драпануть поперек нее, чтобы не накрыло.
Кун протащился еще пару шагов, после чего кивнул, признавая поражение. Иштван немедля возгордился. Он знал, что Кун умнее его, и знал, что чародей это понимает. Сержанту редко удавалось заставить своего солдата отступиться в споре, как сейчас.
В ясную тихую погоду порой можно было услышать, как ядро падает тебе на голову. В такой буран Иштван сообразил, что ункерлантцы обстреливают его отделение, только когда первый снаряд разорвался на тропе — и то ветер унес грохот, а тяжелый мягкий снег, куда угодило ядро, погасил отчасти волну сырой магии и поглотил слепящую вспышку разрыва.
Прежде чем лопнуло второе ядро, Иштван уже лежал на брюхе, зарывшись в сугроб, и торопливо отползал к ближайшей груде камней.
— Занимаем позицию! — крикнул он своим подчиненным. — Козолюбы ункерлантские на нас попрут, как только врежут ядрометами!
Он не знал, многие ли услышат его — так гремели ядра и завывал буран. Но волновался сержант меньше, чем если бы ему пришлось командовать отделением зеленых новобранцев. Его солдаты все побывали в бою и не нуждались, чтобы командир думал за них. Некоторые — вроде Куна — даже обижались.
— Хох-хох-хох! — сквозь бурю, сквозь гром разрывов доносился ункерлантский боевой клич. Иштван оскалился. Вот теперь он начал тревожиться: судя по всему, противники превосходили дьёндьёшцев числом. Их хриплые злые вопли становились все громче.
— Вон они! — заорал Иштван.
Он выпалил в первую сланцево-серую фигуру, прорвавшую белесое кружево снегопада. Зашипел луч, и солдат выругался про себя: каждая снежинка, что превратится в пар от прикосновения луча, ослабляет его убойную силу, а снежинок в воздухе кружило бесчисленное множество. Ункерлантец упал. Ранен, заключил Иштван, но не убит.
Вражеский луч пропахал борозду в снегу рядом с Иштваном, и тот напомнил себе, что нужно вовремя перекатываться, менять позицию, а не сидеть в снегу здоровенной мишенью. Попутно он проверил, легко ли выходит из ножен кортик: жезлы в снегопад были почти бесполезны, и дело, скорей всего, дойдет до рукопашной.
А еще, перекатываясь в снегу, Иштван покрылся белой коркой по самые уши, и длинный овчинный тулуп его стал почти не виден на снегу. Какой-то ункерлантец пробежал мимо него, даже не заметив. Иштван поднялся из сугроба неслышно и быстро,
Иштван ударил врага ножом в спину. Тот вскрикнул — скорее в изумлении, чем от боли, — и, раскинув руки, упал в снег, марая его алым. Жезл вылетел из мертвой руки. Рухнув сверху, Иштван торопливо перерезал умирающему глотку. Кровь обагрила снег.
— Ар-пад! Ар-пад! Ар-пад! — На помощь товарищам подходили свежие дьёндьёшские части.
Иштван опасался, что ункерлантские ядрометы возьмут с наступающих тяжелую дань, но из-за бурана артиллеристы Свеммеля с трудом видели противника, и вскоре с вражеской пехотой было покончено.
— Вперед! — орал дьёндьёшский офицер.
— Рассыпным строем, — добавил Иштван. — Не сбивайтесь в кучки, чтобы вас нельзя было одним разрывом накрыть!
Совет оказался к месту — ункерлантские артиллеристы сообразили наконец, что их контратака провалилась, и принялись забрасывать перевал снарядами. Но было уже поздно. Соотечественники Иштвана готовились отбить у врага очередную горную долину. Единственное, что могло бы сделать Иштвана счастливей — уверенность в том, что долина хоть кому-нибудь понадобится после победы.
Глава 11
За порогом портновской мастерской Траку шелестел ливень.
— Сегодня к нам немало мокрого народу придет за плащами, — заметил отец Талсу, довольно потирая руки.
— Да, только половина окажется рыжиками, — заметил тот.
Отец скривился кисло.
— У них есть деньги, — ответил он. — Если б не они, нам пришлось бы здорово затянуть пояса. — Он тяжело вздохнул. — Я твержу себе, что оно того стоит… и твержу, и твержу…
— Твердишь себе что? — спросила мать Талсу, спускаясь со второго, жилого этажа над лавкой.
— Что ты не в меру пронырлива, Лайцина, — ответил Траку.
— И с чего б тебе это талдычить? Если никак не можешь запомнить, значит, это неправда, — фыркнула жена и, прежде чем портной успел возразить, потребовала: — А ну-ка, выкладывай!
Талсу улыбнулся про себя. Матушка его и вправду была весьма любопытна и сама это знала, но справиться с собою не имела сил.
— Ну ладно-ладно, — пробурчал отец, ворча лишь для порядка.
Обычно так и бывало: проще было рассказать Лайцине все, чем рассердить, оставив в неведении.
— Ну, — заключила Лайцина, когда муж замолк, — сегодня нам и правда придется затянуть пояса, если кто-нибудь из вас не сбегает к бакалейщику за сушеным нутом, оливками, ну и фасолью заодно.
— Я схожу! — тут же вызвался Талсу.
Родители его хором рассмеялись.
— Ты уверен, что хочешь вымокнуть? — поддел его отец. — Если разойдется, я бы мог потом сходить.