Токио
Шрифт:
Я нетерпеливо вздохнула.
– Не надо мне вашего признания. Я хочу…
– Послушайте. – Он поднял дрожащую руку. – Мое признание… состоит в том, что я признаю вашу правоту. Вернее, вы почти правы. Когда предполагаете, что Фуйюки потребляет… – Он сунул носовой платок в карман и выложил на стол руки. Посмотрел сначала на одну, потом – на другую. Вероятно, это помогало ему сосредоточиться. – Когда вы предполагаете… – Он сделал паузу, затем сказал твердым голосом: – … каннибализм, вы почти правы.
– Не «почти»! Я вижу это по вашему лицу. Я права, признайтесь.
Он снова
– В некоторых отношениях вы правы. Но не во всем. Возможно, правы в том, что верите этим ужасным слухам – торговле человечиной на токийских рынках! Боги знают, что якудза творила ужасные вещи в умирающем от голода городе, и найти в Токио труп было простой задачей. Но каннибализм в медицинских целях? – Он взял скрепку и стал рассеянно ее скручивать. – Это уже нечто другое. Если такие вещи происходят в японском преступном мире, тогда, возможно, в некоторые слои общества это проникло несколько веков назад и возобновилось в сороковых годах после войны. – Он придал скрепке форму журавлика и, положив на стол, внимательно на нее смотрел. Затем сложил руки и взглянул на меня. – Поэтому вы и должны внимательно меня послушать. Я хочу сказать, почему не могу пока дать вам этот фильм.
Я кашлянула и, откинувшись на спинку стула, скрестила на груди руки.
– Знаете, ваш голос меня раздражает, – сказала я. – Иногда мне тошно его слушать.
Ши Чонгминг долго на меня смотрел. Неожиданно его лицо смягчилось, и на губах появилась легкая улыбка.
Он бросил скрепку в мусорную корзину, отодвинул стул, встал и вынул связку ключей. Открыл ящик и вытащил тетрадь. Она была переплетена в обложку из воловьей кожи, перевязана резинкой. Снял резинку, и на стол выпали желтые листы. Они были исписаны мелким, неразборчивым почерком.
– Мои дневники, – сказал он. – Я писал их в Нанкине.
– В Нанкине?
– Что вы видите?
Я наклонилась вперед, прищурилась, стараясь разобрать слово или фразу.
– Я спрашиваю, что вы видите? Я подняла на него глаза.
– Мемуары. – Протянула к тетради руку, но он убрал ее и прикрыл ладонью.
– Нет. Вы видите не мемуары. Мемуары – это рассказ. А рассказ вы увидеть не можете. – Он потрогал страницу покрытой венами рукой. – Что это?
– Бумага. Могу я прочитать?
– Нет. А на бумаге что?
– Так вы собираетесь мне ее дать?
– Послушайте. Я пытаюсь помочь. Что на бумаге?
– Письмо, – сказала я. – Чернила.
– Вот именно. – Вливавшийся через окно серый свет делал лицо Ши Чонгминга почти прозрачным. – Вы видите бумагу, вы видите чернила. Но они перестали быть просто бумагой и чернилами. Их трансформировали мои идеи и убеждения. Они превратились в мемуары.
– Не знаю ничего о мемуарах, чернилах и бумаге, – сказала я, глядя на дневник. – Знаю одно: я права. Фуйюки экспериментирует с каннибализмом.
– Я забыл, что западные люди не умеют слушать. Если бы вы внимательно меня слушали, не так, как западный человек, то поняли бы, что я не выразил вам несогласия.
Я растерянно на него посмотрела. Собиралась уже сказать: «И что же?», когда то, что он пытался мне сообщить, полностью до меня дошло.
– Ох, –
– Думаете?
– Я…
Я замолчала и некоторое время сидела, склонив набок голову, мои губы безмолвно шевелились. Я видела картину за картиной – либерийских мальчиков, испуганно сидящих в кустах над своими врагами, людей-леопардов и прочих людей со всего света, поедавших плоть своих врагов, с целью трансформации своих идей и верований. На ум пришел иероглиф для слова власть, который я написала прошлой ночью.
– Думаю, – медленно произнесла я, – что плоть может быть трансформирована, да? Плоть некоторых людей может обладать властью…
– Верно.
– Власть можно получить с помощью трансформации? Или… – И, неожиданно поняв, я на него взглянула. – Дело не в любом человеке. Фуйюки имеет в виду конкретного человека. Верно?
Ши Чонгминг закрыл дневник, перетянув его резинкой.
– Вот это, – сказал он, не глядя на меня, – вы и должны выяснить.
49
Я сидела в наземной токийской электричке, держась за голову. Дорога висела высоко над городом, мелькали неоновые рекламы, сверкали небоскребы. Я тупо смотрела в окна десятиэтажных офисов, на секретарш в одинаковых блузках и бежевых колготках. Они в свою очередь смотрели на нас. Ши Чонгминг заставляет меня слишком усердно работать. Иногда у меня от него болит голова. В Синдзюку поезд прокатился мимо небоскреба, завешенного сотнями телевизионных экранов, на каждом из которых был мужчина в золотом смокинге. Он пел какую-то песню. Некоторое время я просто на него смотрела. Потом до меня дошло.
Бизон?
Я встала, прошла по вагону и, положив руки на окно, всмотрелась в изображение. Да, это он, только намного моложе и тоньше, чем Бизон, которого я знала. Он пел, склонив набок голову и глядя в камеру. Его изображение повторялось сотни раз, пока не закрыло собой все здание. В левом углу каждого экрана был логотип «НОВОСТИ». Бизон был в новостях. Когда поезд должен был проехать мимо небоскреба, лицо Бизона сменил неясный кадр, запечатлевший полицейский автомобиль, припаркованный возле ничем не примечательного здания. Полиция, подумала я, прижав к окну руки и глядя на удалявшийся небоскреб. Стекло запотело от моего дыхания. Бизон. Почему ты оказался в новостях?
Когда приехала в Такаданобабу, уже темнело. Свет горел только на лестнице. Светлана стояла на улице, рассматривала что-то на земле. Дверь позади нее была открыта. На Светлане были модные ботинки и пушистое розовое пальто до колен. Она держала мешок для мусора, набитый одеждой.
– Ты видела новости? – спросила я. – Смотрела телевизор?
– Он сдох.
– Что?
– Посмотри.
Окружавшая дом листва была сильно истоптана. Вероятно, тут стояли медсестра и чимпира, смотрели на наши окна. Светлана носком розового ботинка отодвинула листья и указала на место, где лежал мертвый котенок. На продавленной голове отпечатался след ботинка.