Толераниум
Шрифт:
– У меня лично намечается. Но очень приватная. Тебя не могу позвать.
– Не-е, приватная мне не интересна. А ты у Мишки спроси, какие там у вас мероприятия на праздник будут? Чтобы девушек сговорчивых побольше… Хотя со строптивыми тоже договариваюсь. – Кирпич хохотнул.
– Не буду ничего спрашивать. Это меня не касается. И ты не вздумай беспокоить Михаила такой ерундой. К тому же у него телефон поменялся, и нового никто не знает.
– Да что там у вас происходит? – удивился Кирпич. – Вопрос ломаного гроша не стоит, а столько заморочек…
Ковригин отключил телефон. Ему было неприятно выслушивать мнение
Володя Кирпичников имел свою точку зрения и на сам Толераниум, и на мероприятия Толераниума. Он любил посещать митинги, пикеты и прочие сборища толерантного народа. Пока что не случилось ни одного холостого пробега. В толпе толеранов обязательно находилась приятная девушка прогрессивных взглядов, которая полностью разделяла новое, продвинутое и современное отношение к бывшему щекотливому вопросу. Иначе – какая ты толеранша?..
После бесполезного разговора с Ковригиным Кирпич решил, что разберется с вопросом самостоятельно. По крайней мере, вход в Толераниум для него был открыт, потому что сам Полковник любил с ним побеседовать о жизни.
Мише теперь доставляло странное удовольствие находиться в обществе мамы, а еще лучше – в обществе Бергауза и Софочки. Он испытывал непонятную, высокомерную и брезгливую радость от того, что Софья Леонидовна, оказывается, вовсе не притворялась! Она на самом деле не умная и хитрая – она приземленная и туповатая, если в своем преклонном возрасте так радуется предложению выйти замуж и не радуется, что ее единственный сын собирается стать идейным лидером мирового порядка. Со спокойным презрением Миша констатировал: он вышел из-под контроля, не подчинился семейной политике планомерного уничтожения. Больше нет ярости, злости, даже раздражения. Ему все равно.
Он не хочет есть ее блюда, он не хочет слушать ее нотаций, он вообще не хочет ее видеть. Тем более строящей глазки Бергаузу, который наконец-то вошел в статус официального супруга. Какое гадкое зрелище: два пожилых человека растворились друг в друге и ведут себя как наивные первоклассники. Мама – располневшая женщина почтенного возраста – и потомственный дипломатический работник Аркадий Моисеевич Бергауз не насмотрятся друг на друга. Они, видишь ли, зарегистрировали брак в последний день уходящего года, видимо, чтобы начать настоящую семейную жизнь завтра, прямо с первого января. Фу!
Миша стремительно прошел в свою комнату и, выхватив из стола пачку денег, вернулся в столовую. Он швырнул деньги прямо на тарелку Софочки и прошипел:
– Купи хоть раз нормальной еды! Икры, устриц, птичьего молока, в конце концов!
Он сам не знал, почему вдруг захотел птичьего молока. Он никогда в жизни не любил его. Но почему-то сейчас вспомнил, как Виктор рассказал байку, что птичье молоко – это наши несбыточные желания, способ избавиться от ненужных людей. Если кто-то хотел отправить неугодного человека на верную смерть, следовало послать его на поиски птичьего молока…
Софочка звонко рассмеялась.
– Вот это по-мужски! Наконец-то мы доросли до момента, когда сынок может прокормить семью. Но этого, – Софа брезгливо взяла пачку купюр за уголок, – многовато будет.
Деликатный Бергауз напомнил Софочке, что у них через полчаса театр.
– Сейчас нам надо поспешить, а после театра мы успеем накрыть праздничный стол и заодно решим все неотложные вопросы.
«Никогда, – подумал Миша. – Никогда мы не решим никаких вопросов. Я вас ненавижу». Миша закрылся в комнате и, услышав звук захлопнувшейся за театралами двери, рванул к Агате.
Поздним вечером, уверенный, что парочка еще не вернулась после культурно-просветительского похода, Миша вернулся домой.
Вспышка ненависти и раздражения осталась под одеялом у Агаты. Миша понял, что его единственной эмоцией по отношению к близким стало безграничное, исключительное презрение. Они заслужили.
Легкий веселый храп одурманенной высоким искусством матери вызвал у Миши отвращение. Никогда в жизни ничего подобного по отношению к Софочке он не испытывал. Напряженная, исходящая откуда-то изнутри злоба, неприятие и даже какая-то брезгливость охватили его на миг, когда он вглядывался в это привычное и такое знакомое лицо. Миша наклонялся все ниже, он уже видел каждый волосок, каждое пигментное пятнышко, испарину, расширенные поры, морщинки, кровеносные сосуды, почувствовал чесночную отдушку изо рта, легкий аромат жасминового парфюма, смешанный с потом… В одно мгновение его неприязнь переросла в удушающую и неуправляемую ненависть. «Как ты могла не разглядеть во мне того, что увидел случайный встречный? Как ты могла вести меня столько лет по ложному пути?» Миша сжал кулаки до боли в суставах, и только эта внезапная боль отрезвила его сознание. Он испугался.
Отпрянув от спящей Софочки, Миша потряс головой и воровато огляделся, будто опасался наличия свидетелей. Ему показалось, что кто-то наблюдает за ним, а может, сама Софья Леонидовна только притворяется спящей.
Новый год – январь
40
С трудом открыв глаза, Георгий уставился на картонного клоуна, который раскачивался, как маятник, на новогодней елке. Клоун улыбался так приветливо, что с ним захотелось поговорить по душам. Так как клоун не ответил ни на один вопрос, Георгий решил, что слова для общения не нужны – иногда близкие понимают друг друга телепатически. Задушевному общению сильно мешали громкий стук в дверь и злые голоса. Пришлось подняться и пойти открывать, хотя кроме клоуна Георгию ни с кем не хотелось общаться. Достали! Покоя нет – и не будет!
Когда Растаман справился с замком и распахнул дверь, у него замельтешило в глазах. На пороге стояла агрессивная толпа, которая ворвалась в комнату и окружила Георгия.
– А я тебя знаю, – захихикал Растаман, тыча пальцем в грудь коменданта общежития. – А вот его – нет, не знаю. – Георгий туманно уставился на полицейского.
– Зато я тебя неоднократно знаю, – сурово пробубнил полицейский. Минимум пять раз страж закона лично задерживал Растамана в ночных заведениях по подозрению в распространении, но всякий раз отпускал. При себе у Георгия наркоты не было никогда. Весь запас уходил на собственное и ближайшее внутреннее употребление.