Только для девочек
Шрифт:
— Как это вы? — не удержалась я. — Ведь это совершенно невозможно.
— Видишь ли, Оля, — ответил Валентин Павлович. — Бывает, как сказал один поэт, «и невозможное — возможно». Но если мы с тобой и Валентиной Сергеевной еще встретимся в Киеве, я вам снова покажу этот фокус и расскажу, в чем его секрет.
Валя не поддержала этот разговор. А ведь могла бы. Но она молча ела свой пломбир.
Мы свернули на набережную. У ворот одного из домов висел почтовый ящик с изображением конверта. Только не в натуральную величину, а раза в три больше настоящего. Но это была точная копия конверта —
— Красиво, — похвалила я картинку.
Валентин Павлович прищурился.
— Это в Сочи такая мода. Художники снимают комнаты и в благодарность украшают хозяевам почтовые ящики пейзажами.
— Кич! — пренебрежительно отозвалась Валя. Я не знала этого слова и спросила:
— Почему? И что такое кич?
— Массовое искусство, — ответила Валя. — Вульгарное. Мещанское. Лебеди на ковриках.
— Ну, наверное, не только лебеди, — возразил Валентин Павлович. — Наверное, и иконы в окладах из алюминиевой фольги рядом с цветным телевизором. И крестики на шее.
Этого я уж никак не ожидала от Валентина Павловича. У Вали на шее был крестик. Модный, маленький, деревянный, с приятным запахом. Ваш говорила, что он кипарисовый.
— А если иконы висят в квартирах верующих в Бога? Или крестики носят верующие? — с вызовом спросила Валя.
— Тогда это, должно быть, не кич, — сдержанно ответил Валентин Павлович. — Тогда это, должно быть, некоторая ограниченность. Но если иконы развешивают у себя на стенах люди, которые не верят в бога, и, особенно, если такие люди сами рисуют иконы, то все равно это кич.
— Не понимаю, — рассердилась Валя. — По-вашему получается, что качество иконы зависит не от того, что и как на ней изображено, а от того, верит или не верит в бога ее автор. Среди тех, кто писал иконы, были большие художники. Тот же Рублев.
— При чем здесь Рублев? Искусствоведы говорят, что он в своих работах изображал современников. Только сияние им приделывал. А так — живые люди. Я думаю, что, обряди рублевских святых в современные костюмы, никто и не удивится, особенно после того, как пришла мода на бороды.
Валя остановилась, повернулась лицом к Валентину Павловичу и прочла стихи:
Не нужно сказок о Рублеве. К чему красивые слова? Не мужиков и не влюбленных Он на иконах рисовал. Он жил в совсем иные годы, И был талантлив и глубок И знал — у русского народа Одна надежда: русский бог.— Кто это написал? — с живым любопытством спросил Валентин Павлович.
Валя показала глазами на меня. Удивительный она человек. Артистка! Какое-то чудо. Я ей только раз прочла эти стихи, а она сразу их запомнила.
Валентин Павлович посмотрела на меня как человек, который вспомнил что-то важное.
— А я-то никак не мог сообразить, почему я тебя знаю. Теперь понял. Ты по телевизору выступала. Со
Он помолчал. Я подумала, что ему хотелось у меня спросить, как я, еще школьница, сумела написать такие хорошие стихи. Или как я, на вид самая обыкновенная девочка, в действительности обладаю такой поэтической душой. Но он спросил совсем о другом:
— Почему ты, когда выступала по телевизору, почесывала живот?
Я разочаровалась и ответила не слишком охотно:
— Там очень жарко на телевидении. У меня под платьем прямо по животу текли капли пота.
Валентин Павлович удовлетворенно кивнул головой. Можно было подумать, что это самое главное в моем выступлении по телевизору.
Глава третья
Для того чтобы добраться от нашего нового дома до школы, в которой я училась прежде, нужно было бы затратить почти час и ехать сначала на автобусе, потом в метро, а потом еще на троллейбусе. И меня перевели в новую школу, недалеко, всего в квартале от нашего нового местожительства.
С нашего одиннадцатого этажа из окон было видно, как перепоясавшая Украину праздничная, ярко-синяя лента Днепра несет к морю потяжелевшую августовскую воду, с тротуаров на проезжую часть катились первые августовские каштаны. Августовские яблоки, груши, сливы, абрикосы, укроп и огурцы пахли сладко и призывно, и весь наш город пропах ими.
В прошлом году в августе мы с папой решили в воскресенье поехать на автобусе в Канев на могилу Тараса Шевченко. Мы пошли на автостанцию, но оказалось, что билеты на этот день следовало купить заранее, что мест нет, что поехать нам не удастся.
На асфальтированной площади за автостанцией почему-то было много грузовиков, и среди них выделялся автобус — огромный, красный, сверкающий, удивительно красивый, такой, словно он приехал из будущего. Рядом с нами стояла женщина с легким снежно-белым зонтиком от солнца в левой руке, а правой она держала за руку мальчонку лет трех-четырех в матросской рубашке и в бескозырке, украшенной ленточкой с золотой надписью «Стремительный».
— Мама, — волнуясь, предчувствуя отказ и уже сразу не мирясь с этим отказом, просил мальчик: — Поедем на августе.
— На каком августе?
— На этом, — нетерпеливо переступая с ноги на ногу, показал мальчик на автобус, которым любовались и мы.
Мы с папой только переглянулись. Автобус, в самом деле, напоминал август, такой он был красивый, такой сытый и яркий.
Потом я написала стихотворение. Я в нем ничего не придумала. Я написала все, как было.
Автобус — как пирог на скатерти. Ему ль грузовиков в соседи? И мальчик предлагает матери: — Давай на августе поедем. А день по-августовски праздничный, И солнце светит что есть мочи. Ну что ж, поехали на августе В сентябрь, в октябрь, куда захочешь.