Только для девочек
Шрифт:
— Пожуй, — предложил Валентин Павлович.
Я сказала, что мне не хочется.
— Пожуй, пожуй, — снова сказал Валентин Павлович, — это тебе сейчас поможет. — И строго спросил: — Ты к людоедам никогда прежде не попадала?
— Нет.
— Мы сделаем тебе обезболивающий укол. Чтоб ты не кричала, когда мы тебя посолим, поперчим и съедим.
Он хотел, чтобы я улыбнулась, и нужно было улыбнуться, но я не могла.
— Сейчас мы тебе просверлим ногу. Это не будет больно. Мы туда вставим спицу, на нее потом подвесим груз, чтобы нога правильно срослась.
В нашем новом доме
Я надеялась, что Валентин Павлович шутит, но Олимпиада Семеновна в самом деле взяла такую же дрель, как та, которой папа сверлил дырки в стене, с таким же длинным проводом, и вставила в дрель тонкое и длинное сверло. Операционная сестра закрепила мою сломанную ногу в специальном приспособлении. Олимпиада Семеновна нажала на дрели кнопку, дрель зашумела, и она не в шутку, а всерьез стала сверзить мне ногу, кость чуть выше круглой косточки, я не знаю, как она называется, ну там, где начинается пятка.
Я зажмурилась, потому что ожидала, что сейчас будет очень больно, но было не очень больно, а только все дрожало, все вибрировало. Мне стало страшно. Ведь стальное это сверло вгрызалось в мою живую ногу. Я заплакала.
Сначала я боялась даже посмотреть на то, что со мной делают, но потом подумала, что вот молодогвардейцы… или Зоя Космодемьянская, или другие герои. Их пытали и, понятно, не делали им никаких обезболивающих уколов. Но они все это вынесли молча. И никого не выдали.
А мне — маленькое испытание. И все равно я сразу же совсем раскисла и плачу. Я решила, что больше не буду плакать и пугаться. Наоборот, буду улыбаться.
Я просто не ожидала всего этого, ну, что меня собьет машина, и что потом, если у человека перелом, с ним поступают так странно.
Я только попросила Валентина Павловича, чтоб он сейчас же позвонил моему папе. В редакцию. Я сказала номер телефона, и Валентин Павлович пообещал позвонить.
Мне просверлили ногу насквозь. Сверло-спица осталось в ноге. Меня повезли к лифту снова через комнату, где сидела дежурная девочка — медсестра и сбившие меня машиной белый Владимир Гавриленко и черный Фома Тенрейру. Но, кроме них, там был милиционер, вернее, как я потом узнала, не милиционер, а автоинспектор.
Автоинспектор был ужасно недоволен и возмущен, но не тем, что меня сбила автомашина и поломала мне ногу, а тем, что автомашину эту не оставили на месте происшествия.
— Вы не имели права уезжать, — сердито выговаривал он Владимиру Гавриленко.
— Но ведь я привез ее в больницу.
— Без вас привезли бы. Вы должны были оставить машину на месте дорожного происшествия.
Инспектор вынул из сумки, которая висела у него на боку, стеклянную пробирку с какой-то жидкостью и трубочкой и сказал гражданину Гавриленко подуть в нее. Впоследствии я узнала, что это такое. Химический индикатор. Если человек пил вино или водку даже вчера, в общем,
Инспектор заметил меня и спросил у Олимпиады Семеновны, показав на меня глазами:
— Шок?
— Нет, — ответила Олимпиада Семеновна, — очень мужественная девочка.
— Я могу поговорить с пострадавшей?
— Попробуйте.
— Ты извини, мужественная девочка, — сказал автоинспектор, вытащил из той же сумки микрофон и поднес его к моему лицу. — Ты сможешь ответить на несколько вопросов?
— Смогу.
— Хорошо. А что ты все время жуешь? — спросил он обеспокоено.
— Жевательную резинку.
— Как все это с тобой случилось?
Я коротко рассказала.
— Как же это ты так? Разве вас в школе не учили, как переходить улицу? Ты ведь уже взрослая девочка.
— Учили.
— Ты перебегала улицу на переходе или за его пределами?
— За пределами.
— На каком расстоянии?
Я увидела, как автоинспектор насторожился, и испугалась этого вопроса.
— Точно я не помню.
— Ну, метр или два?.. Или двадцать?
— Метр или два, — ответила я.
— Ты это точно помнишь?
— Точно.
— Там было двадцать пять метров, — сердито возразил Владимир Гавриленко.
— Тридцать, — вмешался Фома Тенрейру.
Я чуть повернулась в их сторону, у меня снова заболело в ноге, я застонала, и автоинспектор с угрозой сказал, что он в этом еще разберется. Меня повезли к лифту.
Владимир Гавриленко, который был за рулем этой сбившей меня автомашины, даже не посмотрел на меня, а Фома Тенрейру пошел вслед за каталкой, на которой меня везли, и дошел до дверей лифта.
Глава четвертая
В нашей школе в вестибюле висит плакат. На него никто не обращает особого внимания. Потому что все к нему привыкли. «Человек — это звучит гордо. М. Горький».
А мне кажется, что плакат этот неправильный. Прежде всего, слова на плакате совсем не М. Горького, а действующего лица из пьесы «На дне» Сатина. Если рассуждать так, как на плакате, то получится, что, скажем, слова. Я тебя породил, я тебя и убью» сказал Н. Гоголь, а не Тарас Бульба.
И цитата эта — не точная. Сатин говорит так: «Человек! Это — великолепно! Это звучит… гордо!» Я читала «На дне».
Затем следует еще подумать, достаточно ли у этого Сатина оснований, чтобы гордиться тем, что он человек. Говорит он свой знаменитый монолог в нетрезвом состоянии. Так он и начинается. «Когда я пьян… мне все нравится». Затем Сатин сообщает: «Хорошо это… чувствовать себя человеком… Я — арестант, убийца, шулер… ну, да! Когда я иду по улице, люди смотрят на меня как на жулика… и сторонятся и оглядываются…»
Как-то не очень мне верится, что пьяница, арестант, убийца может так гордиться тем, что он человек. Гордиться, наверное, все же следует не тем, что ты человек и этим отличаешься от собаки или коровы, а тем, какой ты человек. Если Данко — это одно дело. А если тот осторожный человек, который на всякий случай растоптал сердце Данко, — совсем другое.