Том 2. Поэмы

Лермонтов Михаил Юрьевич

25

Увы, минувших лет безумный сон Со смехом повторить не смеет лира! Живой водой печали окроплен, Как труп давно застывшего вампира, Грозя перстом, поднялся молча он, И мысль к нему прикована… Ужели В моей груди изгладить не успели Столь много лет и столько мук иных – Волшебный стан и пару глаз больших? (Хоть, признаюсь вам, разбирая строго, Получше их видал я после много.)

26

Да, много лет и много горьких мук С тех

пор отяготело надо мною; Но первого восторга чудный звук В груди не умирает, – и порою, Сквозь облако забот, когда недуг Мой слабый ум томит неугомонно, Ее глаза мне светят благосклонно. Так в час ночной, когда гроза шумит И бродят облака, – звезда горит В дали эфирной, не боясь их злости, И шлет свои лучи на землю в гости.

27

Пред нагоревшей сальною свечой Красавицы раздумавшись сидели, И заставлял их вздрагивать порой Унылый свист играющей метели. И как и вам, читатель милый мой, Им стало скучно… Вот, на место знака Условного, залаяла собака, И у калитки брякнуло кольцо. Вот чей-то голос… Идут на крыльцо… Параша потянулась и зевнула Так, что едва не бухнулась со стула,

28

А Тирза быстро выбежала вон, Открылась дверь. В плаще, закидан снегом, Явился гость… Насмешливый поклон Отвесил и, как будто долгим бегом Или волненьем был он утомлен, Упал на стул… Заботливой рукою Сняла Параша плащ, потом другою Стряхнула иней с шелковых кудрей Пришельца. Видно, нравился он ей… Всё нравится, что молодо, красиво, И в чем мы видим прибыль особливо.

29

Он ловок был, со вкусом был одет, Изящно был причесан и так дале. На пальцах перстни изливали свет, И галстук надушен был, как на бале. Ему едва ли было двадцать лет, Но бледностью казалися покрыты Его чело и нежные ланиты, – Не знаю, мук ли то последних след, Но мне давно знаком был этот цвет, – И на устах его, опасней жала Змеи, насмешка вечная блуждала.

30

Заметно было в нем, что с ранних дней В кругу хорошем, то есть в модном свете, Он обжился, что часть своих ночей Он убивал бесплодно на паркете И что другую тратил не умней… В глазах его открытых, но печальных, Нашли бы вы без наблюдений дальных Презренье, гордость; хоть он не был горд, Как глупый турок иль богатый лорд, Но всё-таки себя в числе двуногих Он почитал умнее очень многих.

31

Борьба рождает гордость. Воевать С людскими предрассудками труднее, Чем тигров и медведей поражать, Иль со штыком на вражьей батарее За белый крестик жизнью рисковать… Клянусь, иметь великий надо гений, Чтоб разом сбросить цепь предубеждений, Как сбросил бы я платье, если б вдруг Из севера всевышний сделал юг. Но ныне нас противное пугает: Неаполь мерзнет, а Нева не тает.

32

Да

кто же этот гость?.. Pardon, сейчас!.. Рассеянность… Monsieur, рекомендую: Герой мой, друг мой – Сашка!.. Жаль для вас, Что случай свел в минуту вас такую, И в этом месте… Верьте, я не раз Ему твердил, что эти посещенья О нем дадут весьма дурное мненье. Я говорил, – он слушал, он был весь Вниманье… Глядь, а вечером уж здесь!.. И я нашел, что мне его исправить Труднее в прозе, чем в стихах прославить.

33

Герой мой Сашка тихо развязал Свой галстук… «Сашка» – старое названье! Но «Сашка» тот печати не видал, И недозревший он угас в изгнанье. [76] Мой Сашка меж друзей своих не знал Другого имя, – дурно ль, хорошо ли, Разуверять друзей не в нашей воле. Он галстук снял, рассеянно перстом Провел по лбу, поморщился, потом Спросил: «Где Тирза?» – «Дома». – «Что ж не видно Ее?» – «Уснула». – «Как ей спать не стыдно!»

76

Здесь говорится о распространявшейся в списках поэме А. И. Полежаева «Сашка» (1825), о трагической судьбе поэта, подвергшегося гонениям за создание этой поэмы.

34

И он поспешно входит в тот покой, Где часто с Тирзой пламенные ночи Он проводил… Всё полно тишиной И сумраком волшебным; прямо в очи Недвижно смотрит месяц золотой И на стекле в узоры ледяные Кидает искры, блески огневые, И голубым сиянием стена Игриво и светло озарена. И он (не месяц, но мой Сашка) слышит, В углу на ложе кто-то слабо дышит.

35

Он руку протянул, – его рука Попала в стену; протянул другую, – Ощупал тихо кончик башмачка. Схватил потом и ножку, но какую?!.. Так миньятюрна, так нежна, мягка Казалась эта ножка, что невольно Подумал он, не сделал ли ей больно. Меж тем рука всё далее ползет, Вот круглая коленочка… и вот, Вот – для чего смеетесь вы заране? – Вот очутилась на двойном кургане…

36

Блаженная минута!… Закипел Мой Александр, склонившись к деве спящей. Он поцелуй на грудь запечатлел И стан ее обвил рукой дрожащей. В самозабвенье пылком он не смел Дохнуть… Он думал: «Тирза дорогая! И жизнию и чувствами играя, Как ты, я чужд общественных связей, – Как ты, один с свободою моей, Не знаю в людях ни врага, ни друга, – Живу, чтоб жить как ты, моя подруга!

37

«Судьба вчера свела случайно нас, Случайно завтра разведет навечно, – Не всё ль равно, что год, что день, что час, Лишь только б я провел его беспечно?..» И не сводил он ярких черных глаз С своей жидовки и не знал, казалось, Что резвое созданье притворялось. Меж тем почла за нужное она Проснуться и была удивлена, Как надлежало… (Страх и удивленье Для женщин в важных случаях спасенье.)