Том 2. Поэмы
Шрифт:
Ангел смерти
Впервые опубликована отдельным изданием в 1857 г. в Карлсруэ.
В беловом автографе «Ангел смерти» датирован: «1831 года сентября 4-го дня». Известен предшествующий тексту план поэмы: «Ангел смерти при смерти девы влетает в ее тело из сожаления к любезному и раскаивается, ибо это был человек мрачный и кровожадный, начальник греков. – Он ранен в сражении и должен умереть; ангел уже не ангел, а только дева, и его поцелуй не облегчает смерти юноши, как бывало прежде. Ангел покидает тело девы, но с тех пор его поцелуи мучительны умирающим» (см. заметку «Написать поэму „Ангел смерти“» – наст. изд., т. 4).
Поэма «Ангел смерти» связана с традицией европейской романтической поэмы Байрона («Каин», «Небо и земля») и
Поэма посвящена Александре Михайловне Верещагиной (1810–1873), впоследствии баронессе Хюгель, родственнице и приятельнице Лермонтова (к ней же обращена «Баллада» («До рассвета поднявшись, перо очинил…»), см. наст. изд., т. 1, с. 521).
Исповедь
Впервые опубликована в 1887 г. в «Русской старине» (№ 10, с. 112–119). Датируется предположительно второй половиной 1831 г. Есть мнение, что поэма является первым осуществлением плана поэта: « Написать записки молодого монаха 17-ти лет. – С детства он в монастыре…»(см. наст. изд., т. 4). Набросок этот находится в тетради после текста драмы «Странный человек», которую сам Лермонтов датировал 17 июля 1831 г. (см. наст. изд., т. 3).
Моряк
Впервые в сокращенной редакции опубликована в литературном сборнике «Раут» (М., 1851, с. 197–199), полностью – в 1913 г. в «Русском библиофиле» (№ 1, с. 14–15). Автограф не сохранился. Датируется 1832 годом на основании пометы на копии.
Поэму «Моряк» Лермонтов написал строфой «Евгения Онегина» Пушкина.
Измаил-Бей
Впервые опубликована в 1843 г. в «Отечественных записках» (т. 27, № 3, отд. I, с. 1–25) с неточностями и пропусками цензурного характера.
Автограф всей поэмы не сохранился, имеется авторизованная копия и черновой автограф посвящения. Датируется 1832 годом. Сохранились сведения, что на обложке автографа была помета: «Измаил-Бей. Восточная повесть. 1832 год. 10 мая». Автограф посвящения относится ко времени не ранее октября – ноября того же года. Один из первых собирателей материалов о Лермонтове В. Х. Хохряков относит «Измаил-Бея» к числу произведений, написанных в юнкерской школе.
В основу сюжета поэмы положены реальные исторические события, происходившие на Кавказе в начале XIX в., хотя и не они представляют собой главный предмет внимания поэта, разрешавшего в первую очередь нравственно-психологические задачи. В образе Измаил-Бея Лермонтов впервые вывел человека, терзаемого внутренними противоречиями, обусловленными в большой степени историческими обстоятельствами. Прототипом лермонтовского героя был кабардинский князь Измаил-Бей Атажуков, получивший военное образование в России и продолжительное время служивший в русской армии (он был участником второй турецкой войны). Вероятно, Лермонтов знал и народное предание об Измаил-Бее (см.: С. А. Андреев-Кривич. Лермонтов. Вопросы творчества и биографии. М., 1954, с. 16–71; М. О. Косвен. Кабардинский патриот Измаил Атажуков. – Учен. зап. Адыгейского науч. – исслед. ин-та яз., лит. и истории, т. 1. Майкоп, 1957, с. 43–68).
Прообразом другого героя, Росламбека, явился двоюродный брат Измаил-Бея Атажукова – Росламбек Мисостов (см.: Л. П. Семенов. Лермонтов на Кавказе. Пятигорск, 1939, с. 36–37).
В поэме Измаил-Бей погибает от руки Росламбека; очевидно, Лермонтову была известна эта версия его смерти, имевшая распространение на Кавказе. В частности, в одном
Образ Зары, принимавшей участие в боях в качестве воина в отряде Измаил-Бея, исторически правдоподобен. Лермонтов мог слышать о том, что девушки-горянки сражались рядом со своими отцами и братьями (см.: Л. П. Семенов. Лермонтов на Кавказе, с. 38).
В отличие от большинства романтических поэм в «Измаил-Бее» любовная интрига соединена с новой для Лермонтова темой национально-освободительной войны, которую поэт рисует, не затушевывая крайне жестокого характера политики русского царизма по отношению к кавказским племенам и в то же время подчеркивая ее историческую сущность.
Когда в 1843 г. поэма была впервые напечатана в «Отечественных записках», в ней оказались выпущенными по требованию цензуры многие стихи и даже целые строфы.
Однако даже в таком виде она произвела сильное впечатление на Л. Н. Толстого, который 9 июля 1854 г. записал в своем дневнике: «…я нашел начало Измаил-Бея весьма хорошим. Может быть, это показалось мне более потому, что я начинаю любить Кавказ, хотя посмертной, но сильной любовью. Действительно хорош этот край дикой, в котором так странно и поэтически соединяются две самые противуположные вещи – война и свобода» ( Л. Н. Толстой. Полн. собр. соч. Сер. 2. Дневники, т. 47. М., 1937, с. 10).
В черновом автографе посвящения за стихом «Она поет о солнце юга» следуют еще восемь стихов:
И ты, звезда любви моей, Товарищ бурь моих суровых, Послушай песни прежних дней… Давно уж нет у сердца новых; Ни мрачных дум, ни дум святых Не изменила власть разлуки – Тобою полны счастья звуки, Меня узнаешь ты в других!Эти стихи не вошли в окончательный текст поэмы, вероятно, из-за слишком личного характера их. По этой же причине исключена была Лермонтовым и следующая строфа, которая сохранилась в выписках В. Х. Хохрякова:
Я сам знавал когда-то в старину Подобную волшебницу одну. И от нее оторван был я роком, И за нее творца благословил; В объятиях, напитанных пороком, Я б ангела, быть может, осквернил! Но в час ночной, когда воспоминанье Приводит к нам минувшего скелет, И оживляет прежние страданья, И топит в них всё счастье прежних лет, Тогда, тогда порою нахожу я В душе, как бога в храмине пустой, Тот милый взор, с улыбкою святой; И мнится, я храним ее рукой, И жду, безумец! Ласки, поцелуя… Бледнеют грезы мрачные мои, Всё исчезает, кроме дум любви; Но с ней, хоть образ узнаю прекрасный, Сравнить мечту стараюсь я напрасно; Заснул? – передо мной во время сна Опять, опять она – и все она!