Том 2
Шрифт:
Чингисхан, собрав в широкую пятерню рыжую жесткую бороду, сидел неподвижный и безмолвный, с горящими, как угли, немигающими глазами.
Пляски и крики оборвались… Новый певец начал мрачную и торжественную песню, любимую песню Чингисхана.
Вспомним, Вспомним степи монгольские, Голубой Керулен, Золотой Онон! Трижды тридцать Монгольским войском Втоптано в пыль Непокорных племен. Мы бросим народам Грозу114
Стихотворная обработка песни А. Шапиро.
Слушая любимую песню, Чингисхан раскачивался и подпевал низким хриплым голосом. Из его глаз текли крупные слезы и скатывались по жесткой рыжей бороде. Он вытер лицо полой собольей шубы и бросил в сторону певца золотой динар. Тот ловко его поймал и упал ничком, целуя землю. Чингисхан сказал:
— После песни о далеком Керулене мою печень грызет печаль… Я хочу порадоваться! Ойе, Махмуд-Ялвач! Прикажи, чтобы эти девицы спели мне приятные песни и меня развеселили!
— Я знаю, какие песни ты, государь, любишь, и сейчас объясню это певицам… — Махмуд-Ялвач прошел степенно и важно к толпе бухарских женщин и пошептался с ними. — Итак, — сказал он им, — спойте такую песню, чтобы все вы завыли, как потерявшие детенышей волчицы, и пусть старики тоже подвывают… Иначе ваш новый повелитель так разгневается, что вы лишитесь ваших волос вместе с головами…
Женщины стали всхлипывать, а Махмуд-Ялвач с достоинством вернулся на свое место около монгольского владыки.
Перед хором девушек выступил мальчик в голубой чалме и в длинном полосатом халате. Он повернулся к женщинам и сказал: «Не бойтесь! Я спою!» Он запел чистым нежным голосом. Песня его была грустна и одиноко понеслась по затихшей площади при потрескивании костров, фырканье коней и глухом рокоте бубнов.
Край радости и песен, прекрасный Гюлистан, [115] Пустынею ты стал, твои сады в огне! Завернутый в меха здесь царствует монгол… Ты гибнешь, весь в крови, израненный Хорезм!115
Гюлистан — страна роз.
Хор девушек жалобно
А за девушками все бухарские старики на площади подхватили отчаянным воплем:
О Хорезм! О Хорезм!Мальчик продолжал:
С гор снеговых поток вливался в Зерафшан. От крови и от слез теперь он горьким стал… Клубился черный дым, померкли небеса. И братья и отцы — все полегли в боях!Снова хор девушек повторил припев:
Лишь слышен жалкий плач детей и пленных жен: На-а! На-а! На-а!И опять все бухарские старики отчаянным воплем подхватили:
О Хорезм! О Хорезм!Только один хорезмиец, Махмуд-Ялвач, сидел молча и косился на стариков, холодный и настороженный.
— Что поет этот мальчик? — спросил его, еще всхлипывая, Чингисхан. — И почему так воют эти старики?
— Они поют так, как ты любишь, — объяснил Махмуд-Ялвач. — В этой песне оплакивается гибель их родины. А все старики стонут: «О Хорезм!» — и плачут, что их былая слава пропала…
Темное лицо Чингисхана собралось в сеть морщинок, рот растянулся в подобие улыбки. Он вдруг захохотал, точно лаял большой старый волкодав, и захлопал большими ладонями по грузному животу.
— Вот это для меня веселая песня! Хорошо воет мальчишка, точно плачет! Пусть плачет вся вселенная, когда великий Чингисхан смеется!.. Когда я сгибаю непокорную голову под мое колено, я люблю смотреть, как мой враг стонет и молит о пощаде, а слезы отчаяния текут по его исхудалым щекам… [116] Мне нравится такая жалобная песня! Хочу часто ее слушать… Откуда этот мальчишка?
116
Рашид ад-Дин.
— Это не мальчик, а бухарская девушка, Бент-Занкиджа. Она умеет хорошо читать и писать и потому ходит в чалме, завязанной так, как ее носят ученые писцы… Она была переписчицей книг у шахского летописца.
— Такая девушка — редкая пленница! Пусть она всегда поет свою жалобную песню на моих пирах, и чтобы все мусульмане при этом плакали, а я радовался! Мы приказываем всех взятых в Бухаре девиц раздать моим воинам, а эту девицу возить повсюду со мною.
— Будет сделано, великий!
Чингисхан встал. Сидевшие вокруг монголы разом поднялись и выплеснули недопитые чаши на землю «в честь бога победы».
— Я еду дальше, — сказал Чингисхан. — Подайте мне коня. Таир-хан останется в этом городе наместником, и все должны ему подчиняться.
Освещенный заревом костров и бледным светом полумесяца, Чингисхан поднялся на широкогрудого саврасого коня. Телохранители побежали между кострами к своим коням, которых стерегли бухарские старики, и через несколько мгновений вереница всадников, гремя копытами по каменным плитам, потянулась через площадь, въезжая в темную улицу.
КНИГА ВТОРАЯ
ПОД МОНГОЛЬСКОЙ ПЛЕТЬЮ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
УРАГАН НАД ХОРЕЗМОМ
Глава первая
ГОРЕ БРОСИВШИМ ОРУЖИЕ!
Или мы разобьем голову врага о камень, или они повесят наши тела на городских стенах.
В монгольском войске был порядок, установленный Чингисханом. Каждый всадник знал свое место в десятке, и в сотне, и в тысяче; тысячи воинов собирались в большие отряды, подчиненные воеводам, получавшим особые приказы от начальника правого или левого крыла войск, а то и от самого монгольского кагана.
Во все части улицы богатого, многолюдного города Бухары быстро поскакали монгольские всадники. С ними были посредники из бухарских стариков и переводчики-толмачи из мусульманских купцов, раньше торговавших в монгольских кочевьях. Эти толмачи кричали жителям, испуганно засевшим в своих домах, приказы новых владык города, а на перекрестках улиц появились караулы, [117] наблюдавшие за порядком.
117
Слово «караул» заимствовано от монгольского слова «хараул» или «харагу», что значит: охрана, защита, застава.