Том второи
Шрифт:
От макрослез до микровзрыва!
От кладбища – и до казармы!
Кому нужна, скажите ради...
твоей духовности эмблема:
зачем в отбеленной палате
неврастения в стиле эмо?!
Для статистического уха –
реклама порно или "мыла".
– В стране, где желудей до брюха,
ничто не вечно, кроме рыла.
(Сон)
"И скучно, и
от пота ладоней,
от запаха мертвых низовий.
Как это просто:
– найти
– навести
– удалить
выпачкав буфер обмена случайной кровью.
– Не спать на квартирах
– На кухнях готовить напалм
(Троцкий, Нечаев и прочие скальной породы).
Скучно и грустно.
Мечта превращается в спам.
Снятся
и снятся
и снятся
ее переводы.
Твой страх расширяется в венах уже по часам.
Складки на лбу
как билет в проходную Харона.
Можешь помочь –
помоги неживым небесам.
Можешь стрелять –
застрели себя первым патроном.
(Внешний голос)
Чем ни заводят речь,
речь производит стресс.
Мысли бегут навстреч...
нищих и поэтесс.
То, что сегодня тлен,
копоть, потеха, хлам,
завтра сдается в плен
умным профессорам.
Вечность в доспехах кож
снова пошла на лад.
Вечность кидает в дрожь.
Где же ее Де Сад?
Вечность играет в мат.
Стоит ли жить медле…?
Каждому – автомат.
Каждому – по петле.
(Внутренний голос)
"…Прости, я не верю в детские автоматы,
не верю в героев, умеющих их собирать.
Если взорвать гексаген у витрины Prada,
люди не станут от этого не умирать.
Люди не станут от этого лучше (хуже?)
Твоя революция кончится в день суда.
Просто живи.
Обходи чудеса и лужи.
Правда не стоит...
Правда не стоит?
Да?"
декабрь 2007
Жил-был динозавр
Вот все говорят – динозавр. А вы подумайте, как тяжело им быть. Просыпаешься утром, идешь в ванную, смотришь в зекрало и понимаешь – динозавр. И симпатичный вроде бы – чешуя зеленая, ноздри серебристые, а все равно что-то смущает.
Моего динозавра звали Митя. Лично мне нравится.
Время ползло, ноздри серебрились. И он уже начал подумывать, задумывать, задумываться.
И купил себе друга.
Поскольку Митя был не очень состоятельным динозавром, то и друг у него приобрелся не слишком новый. Можно сказать, несколько поношенный, но все-таки друг. К сожалению, обыкновенные динозавры так устроены – вечно им чего-нибудь недостает. То мобильника, то витаминов, то видеокарты. После покупки друга Мите захотелось любви. Конечно, иногда ему удавалось достать немного любви, но не больше полутора килограмм. Деньги заканчивались, любовь не обновлялась – и это наводило Митю на неприятные ассоциации. Нет мартини, нет вечеринки.
А Мите хотелось, чтобы его любили – даже тогда, когда он плохо пахнет, даже тогда, когда к нему приезжают родственники…
Вот такой рассказ получается. Очевидный.
Вечерами Митя наливал себе чаю, забирался на подоконник, рассматривал город.
Он и сейчас так делает.
Ему все еще кажется, что там, за этими огоньками, прячется и пьет чай еще один динозавр, с такими же чешуйками, с такими же, с такою же, с таким же.
И тысячи, тысячи динозавров смотрят на Митю из других огоньков.
Крупные брызги
В этот день ничего не случилось.
Тысячи лет горел кафель на солнце, медленно-медленно ждали деревья.
Двести восемнадцать километров к югу.
Маленькая площадь, маленький бар.
Маленькая гостиница морского стиля. Канаты вдоль кроватей, деревянные полочки, узкий вход. Скрипящие половицы. В таких местах хорошо встречать старость. Или умирать в последний день перед пенсией.
В одной из одиннадцати комнат третьего этажа скромно наслаждался своим существованием малоизвестный писатель, а в комнате 311 – немного на запад от центра – стоял человек. Стоял и смотрел.
Ему хотелось говорить.
Говорить было не с кем.
Полчаса назад ему звонили. У него просили денег. Человек отказал. Краснея и заикаясь. Ему было неприятно отказывать, тем более что деньги у него были. Но он отказал.
Теперь ему хотелось объясниться. Хорошо было бы кому-нибудь рассказать.
О себе, о своей интересной жене, о достатке, нажитом и справедливом.
О дурацкой наркотической юности, из которой он выбрался.
Он подошел к кровати, вытащил что-то из объемистого чемодана, потом это что-то завертелось у него в руках, устроилось поудобнее и оказалось нетбуком, безукоризненно чистым к тому же.