Топ-модель
Шрифт:
Мертвая Танечка плакала, а не плакала, не могла плакать. Наверное, надо было плакать. Не плакала — стальная оболочка. Защищающая мою душу, не позволяла этого делать.
А мертвые плачут по нам, живым? Не так ли?
Потом я заново вернулась в жаркий день, похожий на пылающие печи крематория. Солнце прожигало крону деревьев и землю, утомленную без дождя но меня прожечь не могло. Озноб бил такой, будто в детстве, когда болела коклюшем.
— Выпей, — сказал Стахов. — Там, в бардачке, коньяк.
— Там пистолет.
— И коньяк.
— Я не люблю
— Почему?
— Коньяк пахнет клопами.
— Это французский клопы, они самые лучшие, — усмехнулся человек за рулем авто, мчащегося в никуда. — Убедись сама, Маша.
Помедлила, потом все-таки открыла бардачок — там, за массивным пистолетом «Стечкиным», обнаружила плоскую фляжку. Вытянула её, отвинтила крышку — лекарственный горьковатый запах. Средство от жизненных драм и неурядиц?
— Она хотела в Париж, — вспоминаю. — Теперь Танечка туда не сможет поехать. Ее мечта…
— Париж ждет тебя, — прерывают меня. — Пей.
— Я никогда не пила коньяк, — признаюсь. — Ничего, кроме шампанского. Так, баловалась. Это был высший шик для нас, дивноморских, — хлебнув из фляжки, чувствую, как спиртовая настойка на французских клопах умеряет силу морозного холода в груди. — Кстати, — вспоминаю, — почему в Москве оказалась? Из-за шампанского. Да-да, — утвердительно киваю. — Это тот, которого я… ка-а-ак… йоп-чаги!.. весь в белом… угостил шампанским, а потом, и-и-иях!.. — сделала новый глоток.
— А как звали нашего героя? Арнольд, кажется?
— Арнольд. Представляешь? — усмехнулась. — Не имя — анекдот! И вся наша жизнь — анекдот. Ой, голова кружится, как на карусели.
— Наклюкалась, Маша?
— Какое смешное слово: на-клю-ка-лась?
— Поспи.
— Чтобы поспать, надо закрыть глаза.
— И что?
— Я боюсь закрывать глаза.
— Почему?
— Если закрою глаза, то умру, как Танечка.
— Прекрати!
— Она плакала, Танечка, — вспомнила. — Наверное, ей было больно.
— Спи.
— Это ведь больно, когда отрезают голову?
И не получила ответа: дневной мир неожиданно померк, будто надо мной выключили вечную лампочку. И я пропала из него, точно мне самой откромсали голову — откромсали кухонным резаком, удобным именно для этого дела.
4
Я сплю, и, видимо, от неловкости положения затекают руки. И мне кажется, что я, связанная, нахожусь в каком-то подозрительном помещение, напоминающие ординаторскую в больнице. Об этом утверждает неприятный запах болезней, кушетка с липкой клеенкой, металлический столик, ведро, переполненное использованными бинтами со следами старой ржавой крови. И я понимаю, что надо выручать себя, в противном случае…
На трубе отопления вижу заостренный выступ для крана. Раньше здесь был вентиль, потом его сняли. Хорошо, что его сняли… Заставляю себя осесть с кушетки. После нескольких безуспешных попыток удается зацепиться веревкой за этот спасительный вентильный выступ. После несколько минут напряжения свобода! Свобода?
Я тихо подхожу к двери со стеклом
Приближаясь, вижу за столом сидят четыре человека в белых медицинских халатах. У всех стоптанные туфли и мешковатые брюки с пузырями на коленях. Люди играют в карты и переговаривается. Во всем этом ничего нет странного, кроме одного — лица игроков скрыты масками. Это новогоднее масками улыбающегося зайца с упитанными розовыми щеками.
Я заставляю себя сдержать крик ужаса: узнаю троих — это «детсадовский врач», «учитель химии» и «таксист». А вот кто такой четвертый? И о чем они говорят?
— Да, господа, — кидает карты на стол «врач», — трудно стало работать, я вам так скажу. Никакого доверия со стороны родителей. Нами пугают детей. Да и сама эта ребятня такая недоверчивая. Даже на сладкий чупа-чупс не ведется…
— Проще надо, коллега, проще, — усмехается «учитель химии». — Без чупа-чупсовских, понимаешь, затей. Прежде всего надо завоевать авторитет. А есть авторитет — нет проблем.
— Проблема у меня, — вздыхает «таксист». — Нарвался я тут на одну шалую. Красивая девочка. Маша зовут. Вы её, наверное, знаете? Очень мне понравилась. Хотел её полюбить от всей души, а она, стерва молодая, возьми и ломиком ткни мне в легкое. Больно, господа, больно и неприятно.
— Вы пали жертвой собственной беспечности, коллега, — засмеялся «четвертый», мне неизвестный. — Разве можно таким доверять? Если решил расчленить, не отвлекайся на порывы души. Могу привести недавний пример: молодой человек из Санкт-Петербурга некто Эдуард Шемяков оказался любителем женских пальчиков. Действовал без всяких сантиментов — душил заранее сплетенной удавкой или работал ножом. Далее с бездыханным телом устраивал сексуальные оргии. Удовлетворив похоть, отрезал понравившуюся часть тела: грудь, бедро, голень или там филейные доли. Упаковывал добычу в целлофановый пакет и шел домой, где его ждали интеллигентные папа и папа, старшая сестра и двое младших братиков. Фирменное блюдо готовил сам. Сдабривал мясо брусникой или клюквой, посыпанной сахаром. Правда, Эдуард попался в руки правосудия, поленился отнести отходы от подружки старшей сестры подальше — бросил в соседний с родным домом овраг. Разве можно так поступать опрометчиво?
— Вот-вот, «поленился». Самое надежное средство — это серная кислота, — заметил «учитель химии». — Идеальное средство. Правда, с Машей у меня тоже промашка вышла, признаться. Сбежала, когда я её подружку Величко рубил, чтобы замочить в кислоте…
— Маша-Маша, — вспоминал «детсадовский врач». — У меня тоже была Маша с косолапым мишкой. Укусила за палец, представляете?
— Безобразие, совсем развинтилась, — пожаловался «таксист». — Где это видано, чтобы ломами бить человека. Я пас, господа, — скинул карты на стол.