Торговцы плотью
Шрифт:
Партнершей в постели она была, мягко говоря, препаршивой, но я не встречал актрис, о которых можно было бы сказать обратное. Я думаю, дело тут в нарциссизме [56] и чисто профессиональных качествах. Мало кто из актеров и актрис способен пойти на сцене или в постели дальше обычных избитых приемов. А подчиняться партнеру они не желают или не могут.
Час, проведенный с Тамми, стал для меня суровым уроком. Я видел в ней самого себя: трюки, шуточки, клоунада и — самое худшее — постоянное притворство,
56
Нарциссизм — болезненная самовлюбленность.
Антони Каннис и Михаэль Гелеско были теми, кем они были — жестокими примитивными грубиянами, — но не претендовали ни на что иное. Я считал их настоящими злодеями, но они не прикрывались ангельскими масками. Я с горечью понял, что они оказались выше меня.
Я, наверно, извел постоянным лицедейством Дженни, Артура, Марту, Никки, Мейбл, Янса и всех других моих друзей и знакомых. За час, проведенный с Тамми, я понял, как это ужасно. Это все равно что тебя непрестанно лупят по башке надутым бычьим пузырем, как рыжего в балагане.
А самое страшное — то, что я сделал и делаю с самим собой. Когда вся твоя жизнь — спектакль, ты лишаешься способности отличать иллюзию от реальности. Кто я такой? Питер Скуро. Это я знаю. И это все, что я знаю.
В этот момент у меня родилось еще одно благое намерение. Я решил, что отныне буду самим собой, руководствоваться инстинктом, поверяя его тщательными раздумьями.
Я догадался, что Октавий Цезарь (и Готвольд, и Самуэльсон) считают меня легкомысленным умником, полным пригодных к употреблению доходных идей и фантазий, но не серьезным человеком. Не тем, кто заслуживает уважения.
Я решил, что игра закончена, больше я не фигляр. Люди, которых я встречу на побережье, увидят перед собой человека, в меру доверчивого, полного спокойного самообладания. Достойного человека, который сначала думает, а потом говорит, благородного человека, серьезного, чуть-чуть грустного. Может быть, даже степенного.
Больше никакого притворства.
Глава 171
За два дня до Рождества, в воскресенье жеребцы устроили мне прощальный прием. Организовал его Янси Барнет, и проходил он в клубе. Еду и напитки поставил «Питер-Плейс инкорпорейтед», ребята натащили множество разных подарков — забавных, полезных, элегантных, дорогих.
Я проработал с ними почти три года, и, как сказал в коротком благодарственном спиче, мне остается только мечтать о такой же замечательной «конюшне» на побережье. Приветствуя меня, некоторые жеребцы подходили сказать, что собираются в Голливуд, искать работу в кино или на телевидении и мы обязательно встретимся.
Прощание с Янсом, Кингом Хейесом, Сетом Хокинсом и несколькими другими было более интимным. Мы пообещали поддерживать контакты, зная, что не сделаем этого. Потом все выпили. Несколько жеребцов попарно потянулись наверх в спальни. Ну и что?
В Сочельник Мейбл вечерним рейсом улетала в Канзас, чтоб провести праздничную
Расставание рождает не только сладкую грусть, но отдается и болью в заднице. Я знал, что она в меня безумно влюблена, и думал, как расстаться с ней так, чтобы не ранить ее гордость. Больше всего я боялся, что она примется плакать. Женские слезы изводили меня, дело кончалось тем, что я плакал вместе с ними.
Я тщательно готовился к последней встрече. Во-первых, купил ей в подарок на Рождество антикварную викторианскую брошь. Филигранная розетка, усыпанная гранатами, — изумительная в самом деле вещь, — и стоила она мне почти гранд.
Мейбл улетала в девять часов, времени на готовку не оставалось, и я заказал в ресторане изысканные деликатесы, попросив доставить их к ней домой. С собой принес две бутылки «Дом Периньон» 1971 года. Признаюсь, я выудил их из винного погреба «Питер-Плейс».
Мейбл страшно понравился рождественский подарок, и она тут же его приколола, причитая по поводу своего дорожного наряда. Мне она подарила золотую пластинку — зажим для бумаг в виде долларовой банкноты, совсем как презент Очень Важной Персоны из Вашингтона. Я сказал, что всю жизнь мечтал о такой, но ей не следовало так тратиться.
Потом мы открыли шампанское и подняли тост друг за друга. Мы много смеялись и спели дуэт из «Фантазии». Мейбл так радовалась, так была счастлива, что я малодушно решил сообщить плохие новости после обеда.
Ели мы тушеный цикорий, медальоны из утиной грудки, жареные грибы, салат из красного перца, пирожные «птифур» на десерт. Их мы сбрызнули чуточкой «Куантро», просто так, для забавы.
Наконец настал момент истины. Я посадил Мейбл к себе на колени и сказал, что меня переводят на побережье и это наша последняя встреча на долгое-долгое время. Я крепко держал ее, готовый осушать слезы поцелуями.
Она минутку помолчала. Потом спросила:
— Это повышение, Питер?
— Нечто вроде.
— Ты будешь зарабатывать больше денег?
— Думаю, да.
— Тогда поезжай, — твердо сказала она. — Просто чудо, что они о тебе такого высокого мнения и дают такую возможность.
Все шло не совсем так, как я предполагал.
— Мэй, мне ужасно не хочется расставаться с тобой, — грустно произнес я.
— И не думай об этом, — весело засмеялась она. — Папа всегда говорит: иди туда, куда зовет тебя работа. Ты скоро едешь?
— Когда ты вернешься в Нью-Йорк, меня уже не будет, — с фальшивым сожалением сказал я. — Сейчас мы видимся в последний раз.
Она повернула кисть моей руки, посмотрела на часы.
— Боже, времени совсем нет. Может, по-быстрому?
— Конечно, Мэй, — мужественно сказал я. — Почему бы и нет?
Потом, когда мы оделись и взяли багаж, чтобы погрузить в мою машину, она заговорила:
— Питер, одна моя знакомая, ну, член клуба, говорит, что встретила там суперпарня. У нее было что-то вроде артрита, и после одной «сцены» с ним все прошло. Его зовут Сет. Знаешь?