Тоуд-триумфатор
Шрифт:
— Пс-с! — с отвращением процедил несносный мальчишка.
— …или ломтик этого прекрасного английского телячьего языка…
— Кошачья еда!
— Ну тогда ложечку вот этой приправы «Полковник Скиннер», импортной и отличного качества…
— Ни за что, месье!
— Тогда, — Тоуд был уже очень сильно раздражен, но сдерживался из последних сил, — тогда, может быть, все-таки сухое печенье покажется вам похожим на круассаны?
— Да вы просто не в своем уме, месье, предлагать мне такое! Я знаю все об английской кухне…
— В таком случае, — сказал Тоуд, терпению которого настал-таки
Это заставило юнца утихомириться, и Тоуд наконец смог подняться на палубу и убедиться, что времени спокойно идти на веслах у них уже нет. Он быстро завел двигатель и, по возможности приглушив рев, вывел катер из укрытия и повел его, стараясь, чтобы их по крайней мере не увидели.
Граф, надувшись, сидел внизу, но мало-помалу к Тоуду вернулось доброе расположение духа. Ведь солнце светило, поблизости не видно было ни лодок, ни гончих, ни конных полицейских. Впереди их ждали свобода и приключения.
Лишь много позже он остановил и пришвартовал катер и спустил вниз, где, не обращая ни малейшего внимания на злобного подростка, приготовил себе чай и отдал должное деликатесам, запасенным Прендергастом. Здесь было даже сгущенное молоко, «самое лучшее для детишек». И хотя в сочетании с цейлонским чаем вкус у него был непривычный, все же, снова поднявшись на палубу и стоя рядом с фырчащим двигателем с чашкой дымящегося чая, Тоуд почувствовал полное довольство собой и жизнью.
Лишь в полдень молодой Граф решил наконец нарушить свое угрюмое молчание, осведомившись, нельзя ли ему выпить немного чаю («раз уж сейчас время чаю») и съесть несколько печений («хоть чем-нибудь заполнить желудок»). У Тоуда хватило выдержки дать ему все это молча. Ему было жаль мальчика: у того глаза покраснели от слез.
В следующие три дня выявились основные разногласия между Графом и Тоудом: юноша никак не мог мыться без горячей воды и мыла «Роже и Галле», пользоваться кустами для отправления естественных потребностей; и, наконец, абсолютно невозможным для Графа оказалось в очередь с Тоудом убирать катер.
— Нет! Нет! Нет!
Но уже на третий день жизнь изгнанника закалила юношу, и Тоуд почувствовал, что дело пошло на лад: теперь Граф сам мылся в реке, с радостью устремлялся на зов природы в кусты, совсем по-деревенски, и еще лучше Тоуда махал тряпкой, наводя порядок на судне. И глаза у него больше не были заплаканы.
— Месье Тоуд, не расскажете ли вы мне о ваших славных подвигах? — спросил он на третий вечер, и Тоуду был очень приятен этот вопрос, так как это значило, что они уже на пути к согласию.
В тот вечер Тоуд долго говорил об автомобилях и летающих машинах, о неправедных судьях, подкупленных полицейских и безбожных епископах. Из всего этого получился захватывающий рассказ.
— Теперь я понимаю, — сказал юноша, — почему вы так знамениты! Ведь обмануть двенадцать судей, удрать от ста полицейских и, как вы выражаетесь, лишить сана восьмерых епископов — это… внушительно!
— Ну, не то чтобы я…
— Невероятно! Теперь я понимаю, почему maman…
— Флорентина? — спросил Тоуд, вспомнив это имя впервые после их побега. — Она говорила
— Maman говорила о вас как о брате или об отце…
Это было не совсем то, что Тоуд желал бы услышать, но позже, когда юноша уже уснул, ночью, он почувствовал, что первая вспышка любви в нем погасла, а взамен появилось… он и сам не понимал что.
Долгими летними днями, когда они плыли очень медленно, потому что Тоуд решил, что называется, «лечь на дно» и тихо двигаться по самому скромному притоку, какой только мог найти, Граф много рассказывал Тоуду о себе, о своей «cheremaman», о своей жизни и… О, что за печальный рассказ пришлось выслушать Тоуду!
Одинокий, избалованный, испорченный, слишком молодой и слишком богатый, чтобы это принесло ему пользу, без друзей-сверстников, вынужденный сопровождать свою мамашу в ее Творческих Поисках и терпеть постоянное присутствие слуг за спиной, этот юноша был решительно несчастлив.
Не то чтобы Граф жаловался на это, скорее наоборот! Он, казалось, и не понимал, какую скучную жизнь ведет, не ведал того жабьего вкуса к приключениям, который, собственно, и подвиг его на дуэль с Тоудом.
Со временем Тоуд узнавал все больше и больше своих собственных черт в юном Графе, и его одолевали смешанные чувства, какие и должны возникать у тщеславной, избалованной, беспринципной и самонадеянной жабы при виде другой такой же.
По мере того как их шансы быть обнаруженными уменьшались, Тоуд стал открывать в молодом Графе и другие качества, а в себе самом — неожиданное желание образовывать Графа, от чего он получал большое удовольствие. Правда, надо заметить, что представление Тоуда об образовании было довольно своеобразным, а выбор качеств, которые следовало поощрять, и тех, которые следовало подавлять, весьма оригинальными. Ибо Тоуд видел вещи несколько в ином свете, чем все остальные, в плане личном, моральном и практическом.
Взять хотя бы отношение Тоуда к подростковым проделкам Графа («Можешь перерезать канаты у чьих угодно лодок, только не у моей», — говорил Тоуд), к беспринципности и мелким кражам («Конечно, фермеры не станут возражать, если ты позаимствуешь у них немного молока и масла, ведь ты избавишь их от необходимости нести все это на рынок», — объяснял Тоуд). Или непреодолимые пристрастия самого Тоуда («Сливянка и черничная наливка? В этом никто не сравнится с мистером Кротом! Кларет? Лучше моего не бывает! Вино, бокал которого я попрошу перед тем, как меня повесят за все мои преступления? Moet& Chandon, и никакое другое!).
«Да, нет сомнений, — сказал себе Тоуд, — Графу есть чему у меня поучиться, а ученик он хороший. Еще несколько недель в моем обществе — и он станет Жабой с будущим!»
А пока что они довольно быстро уничтожали запасы продовольствия, и даже Тоуд начал уставать от неустроенной жизни беженца. Он соскучился по своим горячим ваннам, вкусной пище, постели более мягкой и удобной, чем койка на катере. Как раз в это время они и добрались до той самой фермы, на которой несколько недель назад останавливались Рэт и Крот, и снова фермер оказался в отъезде.