Тоуд-триумфатор
Шрифт:
Коварный побег Тоуда из Тоуд-Холла в погоню за Мадам очень взволновал и опечалил, хотя и не слишком удивил Барсука и Выдру. Какой-нибудь такой выходки и следовало ожидать от Тоуда, страдающего от неразделенной любви.
— Попомни мои слова, Выдра, — сказал Барсук, глядя вслед катеру, летящему вверх по Реке, — скоро мы снова увидим это неразумное животное в заключении, и теперь уж ему не избежать наказания. Сегодня черный день для всего Берега Реки. С него начинается упадок, нарушение наших строгих
Слова Барсука начали сбываться очень скоро: как только до Берега Реки донеслись вести о подвигах Тоуда в доме его светлости, о его бегстве с Графом и многочисленных нарушениях закона, которые он успел совершить, прежде чем скрылся. Зловещим подтверждением серьезности положения явилась и полицейская засада, устроенная в Тоуд-Холле. Полиция думала, что Тоуд может тайком пробраться домой, скажем для того, чтобы переодеться или пообщаться с домашними и попросить у них помощи.
Потянулись тяжелые, черные недели, с констеблями, притаившимися в каждой канаве и под каждым кустом и подозрительно поглядывающими на обитателей Берега Реки: не помогает ли кто из них тайком Тоуду.
Положение усугублялось затянувшимся отсутствием Рэта и Крота, и Барсук уединился в своем доме, велев Выдре беспокоить его лишь в том случае, если будут важные новости. Прендергасту, тоже весьма обеспокоенному, оставалось лишь делать то, что он обещал Тоуду, то есть готовиться к Торжественному Открытию Нового Тоуд-Холла, назначенному на последний день сентября.
Но какое печальное и никчемное занятие заказывать воздушные шары и материю для флагов, намечать меню, планировать празднества, турниры и игры в поместье, хозяин которого ко Дню Открытия имел все шансы болтаться на веревке в трех футах от земли. Находясь в таком положении, ему, вероятно, будет затруднительно выполнить почетную обязанность — перерезать праздничную ленточку.
Но ни одна из этих печальных мыслей не отразилась на челе Прендергаста. Пока Барсук молча сидел дома, а Выдра целыми днями смотрел то на Реку, то на дорогу в ожидании новостей о Рэте, Кроте и Тоуде, Прендергаст, дворецкий милостью Божией, продолжал выполнять свой долг с прежней невозмутимостью.
— Конечно, для мистера Тоуда все складывается не лучшим образом, — признавал он, когда Выдра заглядывал в То-уд-Холл выпить стаканчик шерри в буфетной, — но я верю, что в конце концов он преодолеет все неприятности. Да, я в это верю.
Выдра тоже старался верить этим словам и находить в них утешение. Тягостное ожидание неизбежно плохих новостей продолжалось весь август. Уже наступил сентябрь, и даже Прендергасту пришлось признать, что церемонию Открытия придется отложить, а то и вовсе отменить.
Но сначала пришли вести от Рэта и Крота, притом дурные. Один из кроликов — помощников Выдры ворвался к нему в дом сообщить, что вниз по Реке плывут сломанные березовые ветки. Их число не оставляло сомнений в том, что это сигнал опасности, поданный Рэтом.
— Ничего хорошего, — сказал Выдра Барсуку, с которым увиделся в тот же
— Подождем еще две недели, — согласился Барсук.
Пока Барсук и Выдра волновались за друзей, мадам д'Альбер не сидела сложа руки. Правда заключается (или заключалась до недавнего времени) в том, что для Мадам объяснения Тоуда в любви, сначала в Тоуд-Холле, а потом здесь, в доме его светлости, были не более чем лестны.
Ей были приятны любовные подвиги Тоуда, насколько вдовствующей даме может быть приятно оказываемое ей внимание, пылкие излияния, цветы, подарки, страстные предложения руки и сердца от вполне зрелых господ, которым следовало бы быть поумнее. Все это вносило приятное разнообразие в рутину повседневной жизни.
Но в ту роковую минуту, когда Тоуд встал на защиту ее сына (а ведь в глазах Мадам не было на свете лучше ребенка, чем ее сын, не было существа более достойного всяческого удовлетворения любых его капризов, тем более что он и не требовал много материнского внимания от той, которую вела по жизни ее Муза), в ее отношении к Тоуду наметился серьезный перелом.
Не то чтобы Мадам до этого думала о новом браке: ей вполне хватало неудобств, причиняемых сыном, чтобы еще повесить на себя дополнительную ответственность за мужа и заботу о нем. Но Мадам прекрасно понимала свои недостатки как матери и оценила бы удобство постоянно иметь рядом друга-мужчину, который освободил бы ее от ответственности за подростка, в последние годы странствий ставшего своевольным, капризным, избалованным, короче говоря, сложным, как многие подростки как из богатых, так и из бедных семей.
Кроме этого чисто практического соображения было и еще одно. Самоотверженный поступок Тоуда тронул глубокие струны ее души. Вот, казалось ей, наконец джентльмен, не склонный смотреть на ее сына как на досадную помеху, которую нужно просто убрать с дороги, чтобы удовлетворить свою страсть к ней самой. Вот влюбленный, который мог преспокойно спастись сам, но предпочел рискнуть жизнью и свободой ради того, кого она обожала. Вот существо, достойное той любви, которую она могла бы излить на своего избранника и которую, как выяснялось, теперь хотела излить. Короче говоря, тот, кого Мадам страстно желала сделать своим, и собиралась этого добиться, и, без сомнения, добилась бы. К тому же его физический облик она могла бы, если только заняться этим серьезно, воплотить в величайшей скульптуре, символизирующей имперский триумф. Таким образом, получалось, что импульсивное поведение Тоуда в доме его светлости стоило больше, чем тысяча объяснений в любви и десять тысяч украденных букетов.
Если бы Тоуд знал или хотя бы подозревал, с какой решимостью Мадам вкладывает всю себя в любое предприятие, за которое берется, включая любовь, не исключено, что его начали бы мучить ночные кошмары: хищные пауки с женскими головами, плетущие паутину, или амазонки, побеждающие своих жалких противников — мужчин, или драконихи, заманивающие самцов-драконов в свои логовища. По сравнению с ними сны о мрачных подземельях Замка показались бы ему приятными и безмятежными. Но Тоуд пока не знал о перемене, происшедшей в сердце Мадам, и еще некоторое время мог спать более или менее спокойно.