Тракт. Дивье дитя
Шрифт:
– Нет, не пойду. Я ж по делу. Волки – как?
– Да брось, как волки – хорошо волки. Новый вожак стаю от Бродов на Мокреть увел, там дневать залегли – нового пастуха ждут. Чай, полнолуние… Смелый мужик.
– Видал ты его?
– Да. По душе мне. Зверь, слышь, внутри силен да не злобен. Редко такое попадается.
Егор кивнул.
– Славно, что и ты так видишь. Я просить пришел – ты уж встреть его, проводи, пригляди чуток… все ж впервой ему шкуру-то менять. Он мужик, точно, смелый, но, будто,
– Да об чем и толковать! Гляну.
– Славно. Пойду я.
Николка поправил за плечами колчан, окинул Егора взглядом – оценил его заминку, оценил усталый вид, осунувшееся лицо, тени под глазами. Отстегнул флягу.
– Негоже без продыху в деревне этой ошиваться. Эвон, люди-то, не хуже мертвяков бродячих кровь из тебя пьют. Если уж идти к костру не хочешь, хоть квасу Марфушкиного хлебни.
Егорка взял флягу, благодарно улыбнулся. Отвернул крышку – запахло ушедшим летом, морошкой, земляникой, свежим хлебом и семью тайными травами. Лучше Марфы никто из окрестных лешачек кваса не настаивал – на вкус он был как июльское утро.
– Летний? – спросил Егорка, с некоторым сожалением возвращая фляжку.
– Третьегодничный. Зимний-то новый она еще и не ставила, а настоянный не открывала. Да, я чай, летний-то зимой куда как лучше. Душу согревает.
– Спасибо тебе, – сказал Егорка прочувствованно. – Утешил ты меня. Половину забот с души смыл.
– А по тебе видать, что не более четверти…
– Ладно уж хаять-то меня! Никак уж я совсем немощный?
Николка рассмеялся. Сорока весело чокнула на ветке, склонив голову с блестящим лукавым глазком. Егор улыбнулся, кивнул на прощанье.
– Передай Марфуше, что я, мол, благодарил да сильно жалел, что прийти не могу. У дивьего люда нынче вроде как отдых, а у меня в деревне – самая маята. Да и ждет меня Симка… лешаков сын. И так отпустить не хотел.
Николка понимающе мотнул головой. Егор, по-прежнему не торопясь, пошел прочь. И чем дальше оставался лесной рубеж, чем ближе становилась Прогонная, тем тяжелее делалось идти. Лес звал, манил к себе, невозможно хотелось все бросить и бежать туда, назад, за рябиновые врата, к лешакам, не знающим человечьих дрязг, в чистый мир, полный гармонии…
Но незримых нитей, привязавших Егоркину душу к деревне, становилось все больше и больше. Симка, Лаврентий – а теперь еще и Анфиса… Не бросишь же их… на произвол Большой Охоты…
Он вернулся в деревню как раз вовремя. Тут, по крайней мере, двоим беззащитным существам требовалась немедленная подмога. И это было так заметно, что помогать принялись другие, не имеющие отношения к дивьему люду – так, по необычной для Прогонной доброте душевной.
Когда Егорка появился в конце длинного порядка, драма уже разгорелась не на шутку.
Симка стоял, прижавшись спиной к забору, бледный, по лицу размазана
Напротив Симки, в тех позах, какие принимают перед сражением кулачные бойцы, друг против друга – два парнишки его лет, окруженные полудюжиной зрителей, деревенских ребят всякого возраста и вида.
– Ты, Наумка, чего выкатился? – сердито говорил плотный и белокурый, с розовыми щеками, подросток в шубейке со сборками и новых валенках. – Мы ж уговорились – стоять за друга, а ты…
– А ты Симку не трог, – черноглазый, пегий и с веснушками, парнишка в великоватом тулупчике напомнил Егорке Лешку-старообрядца. – За Симку – враг мой будешь. Он святой, мне баушка сказывала!
В толпе захихикали. Хохлатый мальчуган хохотнул и пронзительно свистнул. Симка вздрогнул, прижимая к груди ворону.
– Ну да, святой! Приблуда! Крапивное семя, да еще и с придурью! Сухая слега…
– Не охаль! – выкрикнул Наумка. – А то ни на что не погляжу!
– Нужен он мне, – его противник шикарно сплюнул под ноги. – Пусть отдает ворону и катится горошком, башка с прорехой.
Наумка повернулся к Симке, сказал проникновенно:
– Сим, ну чего, отдай ему ворону, на что тебе?
Симкины глаза наполнились слезами. Он даже не попытался что-нибудь сказать, только кусал губы и мотал головой. Наумка вздохнул и отвернулся, заслонив Симку спиной.
– Не желает он.
– Скажите на милость – не желает! Экий важный барин! Жаден до чужого, бледная немочь, вот я ему отверну башку, как вороне…
– Не трог, Евсейка! Это что, курица твоя, что ль? Чай, ворона-то не твоя, Божья!
– Это я ее подбил, а ты попробуй!
– Евсейка… слышь-ка… я тебе грош дам за ворону…
– Не ты! Пусть дурак дает! И не грош – пусть копейку дает, раз так.
– Да где ж ему взять?
– А где хочет.
– Отстань от него, Евсейка!
– А тебе с дураком любо, да?! Дурак тебе милее друзей, да?!
– А я со злыми не вожусь!
– Ах так?..
В следующий миг они бы сцепились, если бы хохлатый не свистнул снова. На него взглянули все, даже Симка: рядом с хохлатым парнишкой стоял Егор.
– Эва! – Евсейка повернулся и упер руки в бедра. – Приблудин крестный батюшка явился!
На бледных Симкиных щеках вспыхнули красные пятна. Ребята рассмеялись, только Наумка не присоединился к общему смеху, сузил глаза, бросил Евсейке с отвращением:
– Срамник ты! Только и знаешь, что зазорные слова даром болтать.
– Да ну тебя, кулугур! – Евсейка делано громко рассмеялся. – У тебя дед черта тешит! Ты и в церковь-то не ходишь! По тебе только и компания, что дураки да блудники!