Тракт. Дивье дитя
Шрифт:
Наумка сжал кулаки.
– Ты… ты – мирской поганец! На тебе – антихристова печать! Я спроть тебя на кулачки когда хошь выйду!
– Руки марать не охота. Я отцу скажу, а он уряднику скажет, а урядник тебя велит в холодную посадить и выпороть. Пошли, ребята.
Евсейкина компания, хохоча и отпуская злые шуточки, двинулась прочь. Наумка тяжело вздохнул и сделал шаг в сторону. Симка поднял на Егора страдающие глаза и протянул к нему ворону.
– На что ему ворона-то? – спросил Наумка глухо, наполовину отвернувшись, изображая равнодушие взрослого мужика.
Егор
– Да ворона-то ему будто и ни к чему, – сказал Егор, успокаивающе улыбнувшись Симке и осматривая ушибленное место. – Он живую душу пожалел. Вот Евсейке на что ворона? Суп сварить? Подушку набить пером? Ведь ни к чему, так, забавы ради – а ей же больно, вороне. Она ж мучается. Даже если б Евсейка ее до смерти не замучил и бросил, все одно – она ж летать не может. Либо зверю б на обед попалась, либо замерзла бы – а за что, про что? За то, что Евсейке позабавиться пришла охота?
Наумка давно забыл делать равнодушный вид и слушал с настоящим вниманием. Симка прислонился спиной к забору так, будто ужасно устал. Егор сунул ворону за пазуху, подобрал горсточку снега, дождался, пока тот растает в ладони – и стер кровь с Симкиного лица.
Симка обессиленно ткнулся лбом в Егоров тулуп.
– Дядя Егор, – спросил Наумка, глядя во все глаза, – Нешто ты совсем в Бога не веруешь?
Егор улыбнулся, отрицательно мотнул головой.
– Ты, Наум, чай, дедушки Селиверста внук?
– Точно, – Наумка как будто слегка смутился, но старался не забывать, что он взрослый и самостоятельный мужик, и потому держался степенно и с достоинством. – Дедушка бает, жаль, что ты без веры пропадаешь. И мне жаль. Тебя беси заберут, а мне досадно будет. Иные-то люди, чай, друг дружку калечат, а ты тварь жалеешь – тебя бы Христос любил.
– Ты Тита сын?
– Да…
– А не желаешь ли, Наум Титыч, – сказал Егорка, улыбаясь и обнимая Симку за плечи, – чаю с молоком откушать? Хотелось бы мне тебе удружить за то, что помог моему братцу названному да вороне – божьей твари жизнь спас…
Наумка смутился так, что покраснели уши.
– Спасибо, дядя Егор, спаси тебя Христос, – сказал, опуская глаза. – Не позволяют мне заходить к мирским-то, ты прости Бога ради…
– Ничего, – сказал Егор. – Мы точно что мирские, но мы тебе все одно вроде как товарищи. Прощай пока. Пойдем посмотрим, чем вороне помочь можно… а чем – Серафиму…
И Наумка неумело улыбнулся на прощанье.
Муська ворону не одобряла.
В избе ворона отогрелась и осмелела. Расклевала хлебную корку, выпила водички из черепка и устроилась на шестке, ровно всю жизнь тут и прожила. Побыв у Егорки за пазухой, обогревшись теплом лешакова сердца, она почувствовала себя не в пример лучше, только крыло у ней по-прежнему висело – ушибы вдруг не проходят. Муську ворона третировала, сочтя, вероятно, самым разумным не обращать на недоброжелателей внимания.
Сперва кошка наблюдала,
– Кра-а! – заскрипела ворона сварливо, растопырившись и встопорщив перья. – Кра-а!
Муська нахмурилась, сморщила нос – и плюнула в ворону.
– Кра-а! – заорала ворона матерным голосом.
Муська посмотрела на нее с омерзением, отвернулась и принялась вылизываться.
Симка хохотал, глядя, как они препираются. Он, как истый хранитель, забыл о своих невзгодах, как только убедился, что жизнь его подопечных вне опасности. Занятый горькой судьбой вороны, Симка пропустил события, встревожившие всю деревню – но Егор не торопился ему о них рассказывать.
Глядя, как Симка наливает кошке молока, Егор опять думал о Большой Охоте. Ведь должна же эта история хоть немного Федора зацепить! Может, ему и нет дела до жизней его псов – но за свою-то драгоценную жизнь он должен испугаться… или упрямство и злость сделают его безрассудно смелым? Или не злость и не упрямство, а жадность, обычная жадность…
А у Симки есть друзья в деревне. Правда, и они того не понимают, и лешачонок не понимает – но они же не умеют быть добрыми друг к другу иначе, чем был сегодня добр Наумка. Даже это для Прогонной – много, так много… Стоит любых трудов.
В сенях хлопнула дверью Матрена, и в Симкиных глазах погасли огоньки чистой радости. Егорка отодвинулся от окна в темный угол, не желая привлекать ее внимания к своей особе, но Матрена была трезвой, встревоженной и раздраженной, к тому ж ей было неуютно в одной избе с двумя лешаками зараз.
– Ворону в избу притащили, – сказала она с холодной враждебностью, освобождаясь от платка и тулупа. – Еще гадюку из лесу несите, чего там. Жабу. Избу опоганили.
– Это я, – сказал Симка. Ворона спланировала с шестка на пол, пешком подошла к нему и уселась на валенок. Симка взял ее в руки, взглянул на мать с кроткой укоризной. – Ее – Евсейка, – объяснил он, чуть улыбаясь, заглядывая ей в глаза снизу вверх. – Камнем… Я сказал… мы…
Матрена бросила на него неодобрительный взгляд.
– Ты что, подрался, что ль, с Евсейкой? Аника-воин… Чай, из-за вороны драться ввязался? И куда тебе спроть Евсейки-то, несчастье мое… Вот выбили б тебе глаз, что б я делать-то стала?
Симка неловко повел плечами, посадил ворону на лавку и сам примостился рядом с Егором, спрятав лицо у него на груди. Матрена недобро сощурилась.
– Ну и на что ты, бродяга, его приваживаешь? Что он тебе? Ты ж, чай, не век вековать станешь в Прогонной-то, унесут тебя черти – а Симка что делать станет? Хочешь, чтоб он по тебе слезами изошел? Аль ты удумал с собой его сманить – милостыньку по дорогам собирать, а? – Матрена уселась на табурет, оглядела добела выскобленный стол, крынку с топленым молоком, миску с творогом, чайные чашки, усмехнулась. – Устроились, баре. Чаи распивают, будто и путные… благодетель шатущий.