Трактирщик
Шрифт:
Подкидываю дровец, которые тут же охватывают весёлые языки пламени. На решётку ставлю смазанную маслом сковороду. Так, чуточку подождём, пока прокалится. Ну-ка, капельку водички... Ага, зашипела! Значит, пора. Поливаю сковороду жидким тестом, даю растечься, слегка подождав, подцепляю получившийся блин деревянной лопаточкой и переворачиваю. Ещё слегка подождать и... И первый блин - не комом!
– отправляется в самую большую из глиняных монастырских мисок.
Похоже, трапеза нынче у здешней братии будет приличная!
Через какое-то время через помещение торопливо прошёл совсем молодой, лет семнадцати, монашек, тарахтящий деревянной гирькой на шнурке по дощечке.
На алтарное возвышение вступил отец Гржегош, облачённый уже не в простую рыже-коричневую сутану, а в светлое парадное облачение, украшенное золотистой, а может, и действительно золотой - вышивкой. И тут началась служба. Несмотря на мою религиозную безграмотность и абсолютное незнание латыни, богослужение в исполнении жатецкого аббата монастыря святого Бенедикта и подпевающих ему в строго определённых местах постриженцев оставило неизгладимый след. Я и прежде-то практически не ходил в церковь, перебиваясь тем, что изредка заглядывал ради любопытства во внешне нравящиеся храмы и смотрел краем глаза пасхальные службы по дуровидению. Теперь же, оказавшись в такой дали от дома, родных, друзей, от всего привычного и довольно комфортного уклада жизни, я впервые никуда не торопился и впервые же присутствовал вживую при столь торжественном моменте. Торжественность службы чем-то напомнила тот день, когда практически накануне Катастрофы с разрушением Союза меня принимали в октябрята в музее боевой славы прославленной в сражениях четырёх войн армии. Конечно, храмовый интерьер ничуть не походил на застеклённый вестибюль музея со статуями героев на покрытых бронзовой краской постаментах и укрытой широким алым ковром широкой лестницей, которая вела ввысь, к залам, полным развёрнутых знамён, старого, но такого манящего любого нормального мальчишку оружия и стендов с фотографиями, с которых на нас смотрели сотни глаз красных бойцов и командиров. Помню, как неловко негнущимися пальцами прикалывал мне звёздочку седой ветеран с багровым узловатым лицом - как я потом узнал, девятнадцатилетним сержантом горевший в самоходке на улице Истенбурга в сорок пятом. Рядом другие ветераны - и Отечественной, и Афганской войн - прикалывали такие же алюминиевые звёздочки моим одноклассникам, и именно тогда я увидел то же выражение лиц, какое наблюдал сейчас в маленьком католическом храме у монахов, послушников и пришедших на богослужение мирян.
Да, похоже, что в отличие от моего времени, где властелинами людских душ стали денежные мешки и щедро проплачиваемые ими телевизионные шуты с прочими паскудами, в этом мире с идеологической составляющей, или, как прежде говорили, партийно-политическим воспитанием, дело обстоит гораздо лучше. К сожалению, того же нельзя сказать об уровне комфорта,
Наблюдая за присутствующими в храме, я отметил одну деталь, которая, на мой взгляд, может несколько облегчить это вживание. Во всё время богослужения активное участие в нём принимали только монахи и один из послушников. Остальные чернорясники и все миряне, за исключением одного - того самого, что в комнате для путников отбивал поклоны, а сейчас шептал слова молитв себе под нос - явно не знали латыни, и так же, как я сам, только старательно осеняли себя крестным знамением и отвешивали поклоны. Выходит, даже в этом мире человек, не знающий латинских молитв, не окажется слишком заметной белой вороной, что весьма хорошо: мне и без того постоянно приходится ловить любопытные взгляды исподтишка...
Как только прозвучало финальное 'Амен!' церковка опустела. Войдя вновь в главное здание обители, толпа разделилась вновь на 'местных' и 'пришлых': монахи гуськом потянулись по коридору в сторону трапезной, миряне-странники же направились к лестнице, ведущей на второй этаж. Я сунулся было вслед за монахами, однако один из парней поймал меня за плечо:
– Тамо - неможливо! Идем до гуры!
Похоже, долгое пребывание в языковой среде начало давать свои результаты: я практически всё понял, а чего не понял - догадался. Ну что ж, 'в гору', так в гору! Хотя жрать охота всё сильнее, но, надеюсь, с голоду пропасть не дадут: харчей я наготовил в трапезной на всю толпу, значит - или позовут ужинать, или принесут, так что подождём в 'гостевой'. Тем более наверху остался загадочный итальянец с его ротфронтовской жестикуляцией - надо глянуть, как он там, болезный...
...Пьемонтец был плох.
Когда мы вошли, длинный худой монах, сидевший у изголовья умирающего повернул голову на шум и, увидев меня, устало протянул:
– А, вот ты какой... Ну-ка, иди сюда! Он тебя постоянно зовёт, всё 'фрателло' да 'фрателло'. Видно, хочет перед кончиной что-то важное поведать.
'Здравствуйте вам! Что-то день сегодня насыщенный: то за фальшивомонетчика приняли, то монаха китайским ножиком соблазнял на подделку документов, то допрос, то готовка, а теперь вот с без пяти минут покойником беседовать! Достало, однако!'
Но ничего не поделаешь: подхожу к тюфяку итальянца, сажусь. Чёрные глаза под узкими, словно выщипанными бровями, внимательно следят за моими движениями.
– Приходил... фрателло...
– Пришёл, как видишь.
– Дурацкий ответ, сам знаю. Зато правда.
– Кончаюсь... Будешь Пьемонт, увидел наши фрателли, передай... передай скажи Дольчино, такой слово: 'Куйте железо'. Не передай 'Возжигайте огонь!'. Нельзя. Что надо было привезти - мы с фрателли не смогли. Не достали... все умер... и я тоже буду сейчас умер... Ты понимал?
– Да, понял я.
– Репетер!
'Ага, вроде 'репетиции'. Наверное, 'повтори''.
– Передать Дольчино 'Куйте железо'. Нельзя говорить 'Возжигайте огонь', потому что вы не смогли достать необходимое, все погибли.
– Так...
Теперь хорошо, можно умер...
Фрателло, бери мой палка... Деньги поделите - аурум возьми... ты знаешь... как распорядиться... Остальное - на мессы в монастырь... похороны... Сапоги - убогим...
Слова умирающего всё тише, воздух изо рта вылетает с пришепетыванием.
– Господь со мною... Вива Ита... Оливки хочется...
Рядом сидящий монах рукой провёл по лицу пьемонтца, смыкая ему веки, встал у изголовья и, сложив молитвенно руки, затянул печально-мелодичный речитатив...
Вот и всё. Был человек - и не стало. Куда-то шел, к чему-то стремился, боролся - до конца, не хотел уходить, не передав секрета... И кончился. Как будто оборвалась плёнка в старом кинопроекторе во время сеанса фильма про героев-подпольщиков...
К молитве монаха присоединились двое мирских, третий выскользнул за дверь и тут же по ступеням лестницы застучали деревянные подошвы его обуви.