Трансчеловек
Шрифт:
Женщины тоже помалкивали, они не столь принципиальны и с удовольствием пользуются плодами высоких технологий. А раз так, то по примитивности своей у них язык не поворачивается так уж обвинять науку во всех преступлениях и грехах. Да и вообще они в кухне только уши временами вытягивают, проверяют, о чем мужчины сплетничают.
Леонид фыркнул и оглядел всех поверх голов.
– По-моему, – сказал он громко и веско, – бессмертие – жутко скучно. К нему даже приближаться не стоит.
Михаил снова промолчал, я видел, что смотрят на меня, развел руками.
– Я не
По-моему, я переборщил, даже начал жестикулировать и подвывать трагически, чисто в духе русского интеллигента, высокопарно рассуждающего о судьбах культуры и цивилизации. Леонид смотрел сперва с укором, потом отступил и уставился почти враждебно.
Михаил сказал предостерегающе:
– Володя, вы чересчур…
– Согласен, – сказал я поспешно, – извините, Остапа понесло. Это я так выравниваю… перегнутое.
– Да уж перегнули, – сказал Михаил, он оглянулся на угрюмо замолчавшего Леонида, – хотя, конечно, какая-то часть правды в ваших словах есть…
Леонид фыркнул.
– Правды? В чем?
– Да я по своим пациентам смотрю, – ответил Михаил, защищаясь. – Ну не хотят люди не то чтобы умирать, даже стареть не хотят!.. И таких все больше и больше.
– А ты этим и пользуешься, – сказал Леонид осуждающе.
– Я врач, – ответил Михаил со скромностью, что паче гордыни. – Я обязан помогать даже здоровым, если они хотят стать еще здоровее, иммуннее, крепче, моложе. Так что могу допустить мысль… только допустить!.. что некоторые, особо зацикленные на проблеме здоровья, могут и ввести в тело дополнительные… э-э… датчики. Ну, сигнализирующие о повышении уровня сахара в крови…
Леонид сказал с великим презрением:
– Мы говорим не о датчиках! Датчики великая русская культура как-то способна еще допустить… при определенных условиях, но речь идет о вовсе чудовищном вмешательстве в человеческий организм!
Михаил сказал быстро:
– Это не я говорю! Это – Владимир.
Взгляды обратились в мою сторону, я скривился, сказал с безнадежностью:
– Ну почему мы все время врем? Почему не сказать правду?
– А в чем, по-вашему, правда? – поинтересовался Леонид ядовито.
– Мы ее все знаем, – ответил я с великой неохотой, – но… молчим. Так принято. Человек смирился с неизбежностью смерти, но чтобы не выглядеть побежденным, делает вид, что сам отказывается не только от бессмертия, но даже от долгой жизни. Жрет, что попало, пьет, лезет под пули… Так вот мы говорим правду: мы хотим жить вечно!.. А насчет скуки
Передача с центральной площади закончилась, пошли новости о столкнувшихся поездах в Бразилии, о чудовищном цунами в Индонезии, где смыло и унесло в море полмиллиона человека, разрушены три города и сотни поселков. Тут же телеведущая защебетала о новой выставке цветов на Манежной площади, я покосился на Леонида и Михаила, но у них, как у истинно русских интеллигентов, память если и не коротка, то избирательна, не возопили, что надо все бросить и кинуться помогать этим индонезийцам.
Наконец перестали лицемерить, мелькнула мысль. Наконец-то перестали по всем каналам показывать, как к обвалившемуся дому бросаются со всех сторон спасатели с невероятным снаряжением, как президенты стран выражают соболезнование, а высшие должностные лица прерывают все дела и тут же оказываются на месте трагедии, ах-ах, люди гибнут, как можно…
Да, гибнут. Но когда чудовищная волна сметала все на побережье и топила сотни тысяч людей, в Европе как раз был обеденный перерыв, миллионы рабочих и служащих сидели за обеденными столами и поглядывали на экраны включенных телевизоров. Ни у одного не выпала ложка из ослабевшей руки, ни один не бросил есть, ни один даже не утратил аппетита. Все усердно работали ложками, вилками, сочувствовали – так принято! – прикидывали, сколько погибших окажется при окончательном подсчете. Потом одни радовались, что угадали, другие огорчались, что так промахнулись.
Да, экономика правит даже моралью. Когда взлет промышленности потребовал массу рабочих рук, их катастрофически не хватало, тут же придумали, что женщина – тоже человек, имеет все те же права, а значит – может работать на фабрике, заводе, в институте, школе и везде-везде, вплоть до того, чтобы служить в армии.
Сейчас так же стремительно в мир ворвалась автоматизация. Такое обилие рабочих рук, оказывается, уже ни к чему. Машины везде заменяют работающих, а многомиллионные толпы бездельников, орущих «Хлеба и зрелищ!», зачем в современном обществе? Тем более не нужны и даже опасны будут в будущем.
Так что мораль общечеловеков, характерная для прошлого, двадцатого века, уже не катит в двадцать первом. Это в прошлом был лозунг, что и дебилы – люди, всяких нарков и бомжей надо подбирать и лечить, затрачивая на них колоссальные средства… а зачем? Простите, в прошлом веке еще как-то было оправданно, а сейчас… зачем? Инстинктивно все чувствуют, что столько народу уже не нужно, потому такое равнодушие к сотням тысячам погибших, хотя там не все нарки, бомжи, дебилы…
И уже видна первая, а потом и вторая волна трезвой морали людей двадцать первого века. А за этими волнами угадывается в блеске молний страшный девятый вал, что сметет все и вся.