Трансвааль
Шрифт:
Но перед Вильямом Сваакером померкла вся ученость приват-доцента и все искусство его дочери. Он спел романс о чистой девушке и коварном соблазнителе, и зал был потрясен, лишь только певец начал:
…Над озером ти-хая ш-шайка летит…
Потом, когда дело дошло до «утра на мельнице Трансвааль», народ позабыл даже «шайку»: стон стоял от хохота и воплей.
— Свёкор, петухом, петухом!
— Выняй, Свёкор, глаз-от!
— Кажи зубы и глаз! Выняй, сделай милость!..
Наутро оказалось, что под шум и потеху вечера в парке Бурмакиных, совсем неподалеку
Немилость Надежды Ивановны как будто не встревожила Сваакера. Его растрогал успех вечера, ои рад был послушать уговоры дальносельчан:
— Ты бы, Свёкор, к нам приехал с представлением! Поклохтать под музыку!..
Вскоре, однако, произошли события, которые заставили на время позабыть артистическую славу Сваакера.
Мельничный став был выведен, настилали мост, и в пруду высоко поднялась вода. Топоры тявкали наперегонки, пилы звонко брюзжали, отрезая концы тяжелых плах. В разгар стуков, треска щеп, свиста и торканья инструментов рабочие увидали, как Вильям Сваакер легко и спокойно вытолкнул из дома свою жену.
Она ушла тою же каменной походкой, с тем же отверделым лицом, с каким привыкли видеть ее на дворе мельницы. Остановилась она на одну минуту за плотиной — свернуть потуже узел, не оглянулась, и ветлы скрыли ее.
— Что же ты бабу-то прогнал, Свёкор? — спросил его десятник.
— Прогнал? — изумился Сваакер. — Она сама ушла, не знаю зачем! Она говорит, она не полюбил зачем-то Вильям Сваакер! И молчит и сам ушел! Бедный Сваакер!
Он пригорюнился, потом хлопнул себя по лысине и воскликнул:
— Вильям Сваакер проживал с этой ведьма целый жизнь? Это прямо…
Он долго вспоминал слово, недоуменно озираясь, потом тихо выдохнул:
— Хипнокос!
Он нанял работницу — черноглазую, смешливую солдатку, двигавшуюся но двору проворной, круглой кошкой.
Деревня не успела наговориться об этой истории, как Сваакер еще больше поразил ее другою.
Июньским желто-лиловым закатом Вильям Сваакер, с мешком на горбу, подошел к бурмакинскому дому со стороны речки. В мешке была провизия — сало, крупа, пара гусей. Добро пришлось ко времени. Анна Павловна расстроилась, убежала к мужу.
— Как вы пришли оттуда? Вплавь? — спросила Надежда Ивановна, показав на речку.
— О да! Вильям Сваакер капелька плавал! — сказал он, довольный, что Надежда Ивановна вышла его встретить. — Не угодно ли посмотреть?
Он провел ее на берег. В кустах ольшаника, привязанная к подмытому корневищу, стояла белоснежная лодка.
Надежда Ивановна всплеснула руками. Сваакер просиял, хотел что-то сказать, но не мог, пожевал воздух, прищелкивая челюстями.
На носу лодки черной краской четко было выведено: «Чайка Н. С.».
— Эта великолепный флот — ваш, Надежда Ивановна! — прошептал Сваакер.
— Но что означают буквы И. С.?
Сваакер
— Это малюсенький секрет, который я не могу вам открывать! Может быть, так, может быть, еще не так! Как-нибудь! Прошу!
Ои подал ей руку, помогая вскочить в лодку, распутал привязь и оттолкнулся.
На реке, на озере и — позже, когда ночь скрала пространство и деревья, дом, сараи стали плоски, как силуэты, — еще позже, в парке, Сваакер молодо, жестоко говорил. Лица его, взгляда, улыбок не было видно, искромсанные слова казались новыми, нерусскими, голос был сдавлен нетерпеньем:
— Этот страна еще не умел рождать сам себя! Он сам не знает, что он такое есть. Мы ходим сейчас на богатство, Надежда Ивановна. Вот, как фокус: Вильям Сваакер наступал — он наступал па золотой кусок! Вы наступал на брильянт! Мужик наступал — на сам Ротшильд! Это будет Америк! Сваакер будет помогать революций делать Америк! А мы — бедный, как дурак…
В парке, в темноте, они натолкнулись на поваленную липу. Сваакер подхватил Надежду Ивановну за руку, выше локтя. Она услышала горячую крепость его пальцев, вдруг ощутила ночной щиплющий холод молодого лета, и ей не захотелось высвободить свою руку. Они сели на ствол липы.
— Вот один дурак порубил это старый дерево, дерево — совсем гнилой, пустой и ни за чем не нужно, — злобно сказал Сваакер. — Теперь будет лежать и делать в парк один дрянь, а был — превосходный красота! Русский человек не может никогда посмотреть вперед, смотреть… предусмотреть.
— Я могу предусмотреть, — вдруг сказала Надежда Ивановна.
— Что? — вскрикнул Сваакер. — Извиняюсь, — проговорил он потише, — вы весь вечер молчал и потом сразу — гоп! — сказал. Потому я немного трусился. Вы сказал такой слово… Что вы может предусмотреть?
— Все.
— Все? — спросил он еще тише.
— Да, все.
Он обнял ее одною рукой, сильно прижал к себе и, стараясь преодолеть здоровым глазом мрак, приблизил к ней свое лицо…
Отец и мать ожидали Надежду Ивановну подавленные, и тупые. Иван Саввич принялся разгорячать себя благородною и душевной речью:
— Я, Надя, говорю маме: так продолжаться дальше не может, не должно. Принимать подачки унизительно, невозможно. Чего хочет от пас этот человек? К чему все это приведет? Я предпочитаю умереть с голоду, я должен предпочитать. Я понимаю, что маме и тебе тяжело. Но такова судьба. Тут вся Россия, весь народ, а не одни Бурмакины. Надо иметь мужество раз и навсегда отказаться от…
— Прости, — перебила Надежда Ивановна, — ты говоришь о Вильяме Ивановиче?
— Я говорю об этом монстре, шуте гороховом, и несомненно жу…
— Прости, — опять прервала дочь, — я должна вам сказать, что… Вильям Иваныч предложил мне… выйти за него замуж. И я согласилась.
Приват-доцент и его жена вскочили со своих мест. Надежда Ивановна стояла бледная, недвижная. Мать протянула к ней руки, залепетала:
— Наденька, Надюшечка!.. Ведь ты его… ты его…
— Я люблю его, — сказала Надежда Ивановна.