Трапеция
Шрифт:
книги, которую ты мне когда-то дал. Про Грецию и священный отряд.
Слабо улыбнувшись Барту, он повторил отрывок, который цитировал несколько
лет назад Томми.
– Любовь и дружба принимают свою чистейшую форму в отношениях между
мужчинами. В Спарте каждому достойному мальчику полагалось иметь зрелого
любовника, который был ему наставником и образцом мужественности. Эээ, черт, дальше забыл. Что-то вроде того, что оба скорее бы умерли, чем выставили себя
в недостойном
– Ты и твои дурацкие древние греки, – мрачно протянул Барт. – Знаю, знаю. Греки
могли то, греки могли се. А мне в наши времена от этого какая польза?
Марио тронул его за плечо, и Томми вспомнил, что когда-то они спали друг с
другом. Теперь стало очевидно, что их связывало нечто большее, чем просто
секс.
– Ты не знаешь, что это значило для меня. Когда я поступил в колледж, именно ты
сказал, что мне надо познакомиться с греческой литературой. Разве ты не
понимаешь, каким откровением для меня это стало? До этого я считал, что один
такой, кроме разве что парочки дегенератов. И я думал, что в конце концов тоже
таким сделаюсь. А потом я встретил тебя и понял, что… среди гомосексуалов
есть и хорошие люди, что человек может быть геем, но оставаться при этом…
достойным, честным, целеустремленным… творческим.
Он приобнял Барта за плечи.
– Вся эта штука насчет вдохновения и примера для подражания. Иисусе, разве ты
не понимаешь, кем ты был для меня? Мне понадобились все эти книги… и не
только они… чтобы вернуть себе хоть каплю самоуважения. Я уже не говорю о
том, чтобы чувствовать себя нормальным и правильным, но хотя бы набраться
смелости продолжать с этим жить.
Барт упрямо отводил глаза.
– Ты идеалист, Мэтт. В твоем возрасте я тоже таким был. Но какая от этого
польза?
– По-моему, ты не так уж изменился. Хотя ты, конечно, прав. Было бы лучше, если
бы могли быть так же честны с этими детьми, как… как друг с другом. Если бы не
пришлось бояться, как бы чего не вышло.
Барт рассмеялся, разбивая напряжение.
– Ага, я прямо это вижу. Вводим, значит, во всех старших школах и колледжах
древнегреческие идеалы, приставляем к каждому мальчику старшего товарища, который будет учить его благородным идеям. А потом пытаемся убедить всех и
каждого, насколько чисты и высоки такие отношения.
Он улыбнулся Марио и – будто бы забыв, что с ними Томми – взъерошил ему
волосы, как маленькому.
– Если бы все поддерживали твои идеи, гомосексуалам в этом мире жилось бы
легче.
– Обрати внимание, – ласково сказал Марио, – откуда, по-твоему, я взял эти
идеи? Конечно же, у тебя.
ПРИМЕЧАНИЯ
1
– коренастый коротышка, Джефф – длинный и тощий.
Chapter 21
ГЛАВА 13
Томми проснулся с настойчивой мыслью, что ему непременно надо спуститься в
зал: там собиралось случиться что-то страшное. Не включая свет, он вышел из
комнаты, по темному коридору прошел к лестнице, спустился, миновал кухню и
добрался до деревянных ступеней, ведущих к бывшему бальному залу. Ни в
коридоре, ни на лестнице никого не было, собственные шаги были не слышны, но
в зале горел свет – мягкий зеленоватый свет, идущий как будто отовсюду сразу.
На аппарате вниз головой раскачивался в ловиторке Джонни, а Марио стоял на
мостике, сжимая трапецию. Слишком поздно. Все, что мог Томми, это смотреть на
экран, установленный у подножия аппарата, и следить, как Марио раскачивается
– туда, обратно, все выше, выше, выше.
– Хватит тянуть резину! – крикнул Джонни. – Либо ты делаешь тройное, либо
больше никогда ничего не добьешься!
Томми заскрипел зубами, услышав его презрительный тон.
Стелла держалась за перекладину рядом с Марио, и Барт тоже был здесь, стоял
возле Томми, смотрел на экран и говорил:
– Видишь, как они летают? Они любят друг друга, сразу видно.
Но это не имело значения, потому что Стелла оказалась на мостике, а Марио
раскачивался – в ровном непрерывном ритме, туда и обратно, набирая скорость и
высоту, а Джонни ждал его, и Томми знал, что Марио собирается пробовать
тройное.
Он не готов…
Но он мог лишь смотреть на две движущиеся фигуры, как часто делал в цирке
Вудс-Вэйленда, только взгляд его в кои-то веки не был устремлен на Марио, сознание не было заполнено лишь им. Теперь Томми следил за Джонни на
экране – с болезненным обостренным вниманием.
Слишком медленно. Надо выше, не дотягиваешь…
Собственные мышцы сокращались, каким-то внутренним усилием он пытался
ускорить Джонни, подтолкнуть его, даже дышать вместо него. Марио отпустил
перекладину, перевернулся раз, второй, третий…
Господи, он промахнется…
Третий, третий… третий оборот на экране, как в замедленной съемке, и вниз, вниз, плашмя, не сворачиваясь, медленнее, еще медленнее, тяжелый удар, тело
спружинивает о сетку, падает обратно, проваливается, как в трясину –
безжизненное, сломанное, мертвое.