Трапеция

Брэдли Мэрион Зиммер

был самой основой возбуждения – возбуждения, оборачивающегося почти

болью…

А потом – та самая секунда, когда невозможно терпеть, триумфальный

экстатический момент встречи, единения, резкого шока – когда смог схватиться, когда в его руках безопасно – тот миг, когда лишняя доля секунды означала бы

бессознательность и смерть. И вот они благополучно раскачиваются вместе, и

теперь возбуждение и ликование могут нарастать вновь… Они раскачиваются, их руки сцеплены, как и тела,

содрогающиеся в судорожном наслаждении… И в

этот самый миг ясности Томми знал то, чего никогда не мог выразить словами: почему он так долго завидовал Анжело, тому, что было между этими двоими, когда они без конца отшлифовывали тройное сальто, тому, чего не хватало с тех

пор, как Марио учил его летать… А потом озарение пропало вновь – на долгие

годы.

Молнии все еще вспыхивали и угасали, когда Томми открыл глаза. Вспышки

казались эхом, отражением его собственной дрожи, смертельного ужаса и

удовольствия, которые медленно истаивали в памяти. Он чувствовал, пусть и

неосознанно, что страшное напряжение ушло из тела Марио, что теперь тот

лежит, умиротворенный и расслабленный, сверху, тяжело дыша и уткнувшись

лицом Томми в живот. И именно Томми подтянул его выше, укрыл одеялом и

выговорил:

– Можно кое-что сказать?

– Конечно, – Марио легко сжал его руку.

Томми почти неслышно прошептал:

– Люблю тебя.

И снова испугался. Он нарушил невысказанное правило, тайное соглашение, что

подобные вещи не говорятся вот так.

Но теперь напряжение ушло. Марио, повернувшись, коснулся губами его плеча и

сказал – тихо, но ясно, не шепотом:

– Том, послушай. Я хотел мужчин, но разрази меня гром прямо сейчас, если я

когда-нибудь думал, что кого-то полюблю. Я никогда никого не любил, кроме

Лисс, а это другое. Но тебя я люблю, Томми, я правда тебя люблю… До смерти

люблю. Я испорченный ублюдок, но я тебя люблю.

Марио спрятал лицо у Томми на плече, и мальчик услышал, как он плачет, мелко

содрогаясь от всхлипов. Но Томми, который в тот пугающий момент ужаса и

ликования, сам был на грани слез, промолчал. Ему казалось вполне

естественным, что Марио плачет, и нужно просто держать его. А если и

успокаивать, то разве только объятиями. Томми позволял ему лежать и плакать

и чувствовал, как плечо промокает от слез. Мальчик осторожно вытер их, и это

было последнее осознанное действие перед тем, как он погрузился в сон.

…Марио тряс его, сильно.

– Том, – громко прошептал он. – Том, вставай… живо! Иди в свою кровать! Этот

дурацкий замок долго не протянет!

Томми, недовольно что-то пробормотав, не двигался.

Пальцы Марио больно

впились в руку.

– Черт возьми, поднимайся!

Выдернутый из сна, Томми позволил вытолкать себя на другую кровать и, сообразив, в каком виде лежит, натянул одеяло. Уголком глаза он заметил, как

Марио пинком отправляет под кровать пижаму. Еще секунда – и тоненькая

полоска света, пробивающаяся из-за дверей, расширилась.

– Мэтт? – позвал Анжело. – Ребята, вы в порядке?

– Мммм, – протянул Марио, притворяясь спящим.

Томми не смел шевельнуться. Анжело сказал шепотом:

– Я думал, гроза вас разбудила. Столб возле трейлера сбило молнией. Томми все

проспал?

– Ага… Убери этот дурацкий свет, – сдавленно проговорил Марио.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал Анжело и закрыл дверь.

Через минуту Томми ощутил, как Марио тянется к его руке через узкий проход

между кроватями. Но двигаться не стал. Он уже совсем проснулся и смутно

сердился, что Марио с таким рвением и готовностью кинулся скрывать столь

волшебную и совершенную вещь. Рассудок доказывал, что это необходимо, что

Марио сделал единственно возможное, но Томми было только пятнадцать, и он

все еще предпочитал руководствоваться эмоциями.

Выскользнув из постели, Марио опустился на колени рядом с кроватью.

– Томми…

– Иди обратно. Вдруг Анжело снова зайдет.

Марио поцеловал его в висок.

– Ragazzo, piccino… figlio, fanciullo mio… – молил он.

Томми, понимая лишь, что его называют ласковыми словами, хмуро отозвался:

– Чего?

– Прости, Везунчик. Пошло бы оно все к чертям… но нам придется так

осторожничать, что мне становится страшно. Думаешь, я желал тебе этого?

Томми положил голову ему на плечо.

– Я хотел бы спать с тобой.

– Томми, право слово, я боюсь разрешать тебе. Анжело придет будить нас очень

рано. Если бы мы могли… Может, когда-нибудь.

Марио посидел с ним еще несколько минут. Потом в последний раз поцеловал в

щеку и вернулся в свою кровать. А Томми, мучимый болезненной любовью, по-

прежнему ощущал слабую неясную опустошенность – не разочарование, но

грусть, которой трудно избежать и при самом лучшем раскладе. А в этих

условиях она и вовсе становилась неизбежной.

ГЛАВА 16

Когда Томми открыл глаза, в окна струился слабый прерывистый свет. Марио

крепко спал, повернувшись к мальчику спиной. Его одеяло и простынь сбились, пижамные штаны складками собрались на икрах и лодыжках. Плечи, до того