Траст

Воннегут Норб

Но фондовые брокеры – я имею в виду тех, кто преуспел в нашем бизнесе, где главный принцип «продавай или погибай» – привыкли к шуму и гаму. Включая и офицерских отпрысков вроде меня. Я уже давным-давно перестал задаваться вопросом: «Как я сюда попал?». Я отбросил свои прежние представления о порядке, потому что выжить дано лишь тем, кто приспособился к хаосу.

Взять хотя бы телефоны. Существуют освященные временем методики работы с ними. Исходящие звонки – это просто. Для разговора на деликатную или личную тему хватаешь мобильник и скрываешься в свободной переговорной. Ни шума. Ни больших

ушей. Ничего эдакого.

А вот входящие звонки требуют сноровки. У нас такая теснотища, что подслушивают все без исключения – кто намеренно, а кто и без умысла. Вот почему мы разговариваем со своими женами и подружками, да и вообще на скользкие темы из-под стола. Заранее ведь не угадаешь, кто разнесет о тебе всяческие слухи. В большинстве случаев торчать под столом – на Уолл-стрит самое обычное дело.

В ту пятницу шум стоял совсем оглушительный. Я говорил по телефону с клиентом – не просто каким-нибудь, а с Палмером Кинкейдом. Я не слышал собственных мыслей.

Скалли, громогласнейший фондовый брокер в мире, орал, срывая связки и выпучив глаза, на Пэтти Гершон, вполне способную постоять в таких прениях за себя. Надо воздать ей должное, Пэтти горлом не берет. Обычно. Ее оружие – коварство, она просто-таки воплощение тарантула на высоких каблуках.

Однако на сей раз верх взяли децибелы. Каждый брокер и ассистент по продажам в зале глазел на перебранку. Она становилась все громче и яростней.

Скалли: «Держись подальше от моего клиента!»

Мать-перемать.

Гершон: «Лоуэлл просил меня разгрести твой бардак».

Мать-перемать.

Матюги летали туда-сюда. А я не мог расслышать Палмера, своего клиента и наставника, человека, который провел меня в Гарвард. Он открыл все двери. Сказочно харизматичный, прозорливый тренер, ведущий команду через череду побед без конца и края. По крайней мере, так мне всегда казалось.

До сих пор.

– Мне нужна твоя помощь, – голос у мужчины дрожал. Ни намека на его обычную самоуверенность. Сбитый с толку, робеющий, он растерял ее напрочь.

Палмер, которого я знал, мог быть то бархатным и вкрадчивым, то вдруг преобразиться в непобедимого, даже безжалостного переговорщика. Он был классическим чарльстонским бизнесменом – сплошь обаяние и улыбка, как с рекламы ортодонтолога. В нашем захолустном городке он шел в гору, отхватывая самый лакомый кусок в каждой сделке.

Поймите меня правильно. Палмер был справедлив и честен. Союзников у него имелось тьма-тьмущая, и я являлся одним из них. На том и остановимся. Разыгрывая из себя доброго самаритянина, 200 миллионов долларов застройщику не заработать.

Он был невозмутим. Два десятка лет я восторгался грацией, с которой он держался под огнем. Вокруг могли бесноваться все демоны ада, а он приглашал в свою контору, чтобы поболтать о семье. Палмер никогда не торопился.

Но не сегодня. Эти четыре слова – «Мне нужна твоя помощь» – в его устах звучали, как тарабарщина.

– Скажите только, какая, – я тревожился о своем друге. Мне хотелось, чтобы Скалли и Гершон заткнулись.

Поначалу Палмер не ответил. Потянулась секунда за секундой. Молчание стало мучительным. Когда же он наконец заговорил, я ожидал какого-то объяснения такой перемены

в его поведении.

Не тут-то было.

– Проклятье, Гроув! Что там творится?! – Очевидно, шум достал и его.

– Подождите тридцать секунд, ладно?

– Конечно, как скажешь.

– Тридцать.

Поставив Палмера на ожидание, я ринулся к Скалли. Его лицо было краснее арбуза, жилы на шее вздулись – толстые и жирные, как синие садовые шланги.

Он перестал орать на Гершон, да и та тоже взяла тайм-аут. Оба воззрились на меня, разинув рты от моего напора. Равно как и 147 остальных брокеров и восемьдесят с чем-то ассистентов по продажам, рассеянные по залу. И вдруг наступило абсолютное безмолвие – затишье перед бурей.

Послушайте, я вовсе не такой уж и крупный. Около шести футов ростом, и моя девушка говорит: «Гроув, тебе бы не повредил еще десяток фунтов». Меня можно запросто принять за рыжеволосого Лэнса Армстронга [3] . В подобных ситуациях срабатывают не мои габариты; быть может, даже не мои слова.

А настрой. Когда меня зашкаливает, я преображаюсь в таран в человеческом обличье. Становлюсь беспощадным, наглым, способным расплющить каждого, кто встанет на пути. Я забываю про свои хорошие южные манеры. Нрав у меня тот еще.

3

Лэнс Армстронг – американский велогонщик, единственный, кому семь раз удалось финишировать в общем зачете Тур де Франс первым. Когда же он разоткровенничался о том, что пользовался допингами, но сумел ни разу не попасться, то возмущенными судьями (а судьи кто?) был лишен всех титулов и предан общественному порицанию. В спортивных кругах вопрос о его анафеме трактуют далеко не столь однозначно. И вообще, если так пойдет и дальше, допингом начнут считать конфету, съеденную перед стартом. Пожалуй, без лишнего пафоса, но очень доходчиво ситуацию изложил Ант Скаландис в рассказе «Последний спринтер».

– Чего тебе?! – рявкнул Скалли, демонстрируя больше бравады, чем мозгов, удивленный тем, что кто-то отрывает его от яростной перебранки. Он отвел взгляд, мельком нервно сверкнув глазами – и игра окончена. Я его сделал.

Пэтти не сказала ничего, что для нее характерно. Она более коварна.

Нарочито медленно я подался вперед и стиснул плечо Скалли достаточно крепко, чтобы донести мысль. Шепнул ему кое-что на ухо – настолько тихо, что больше никто не слышал. Даже Гершон. И без злобы, потому что убежденность в десять раз эффективнее.

Глаза мужчины широко раскрылись, в них проглядывало тревожное выражение. Громогласнейший в мире фондовый брокер лишился голоса напрочь. Но лицо его задергалось, а лоб наморщился, как у напуганного кролика.

– Что ты сказал?

Отвечать незачем. Я буровил Скалли взглядом, пока он не опустил глаза снова. Хитрость в подобных ситуациях в том, что угрожать надо лишь единожды. Действуй, как взведенный курок – методично, с полной уверенностью в исходе и готовностью сработать в любой момент. Стоит повториться – даже просто бросить взгляд на Пэтти – и чары рассеются.