Трем девушкам кануть
Шрифт:
– Тогда ты убийца, Валдай.
– Нет. Я ее и пальцем не тронул.
– Ты ее видел в поезде?
– Нет, – ответил Валдай. – Нет и нет. Другого ответа не будет.
– Значит, видел…
– Нет… Я просто гулял. В Харькове я всегда гуляю.
– Что-то здесь не так, – сказал Юрай.
– Все так… А насчет черненькой… Был амбал, и был конверт.
– Знаешь, кто этот амбал? Аленин муж… Он лежит сейчас в больнице.
Валдай присвистнул.
– Аленин? Тогда, пожалуй, я ничего не видел. Точно не видел. Я был выпивши. Я в Харькове всегда бываю выпивши.
– Валдай!
– Одна, – ответил он, – потому что другая правильная. А Алена хорошая баба. Она мне дороже той, черноголовой. Поэтому забудь. Я, Юрай, в Харькове гулял пьяный… Могу предъявить попутчиков. – И тут он заорал: – Так ты приехал вынюхивать? Так ты кто у них? Доброволец сыска?
Пришлось поклясться, что он у них никто. Просто, мол, зашел разговор.
– А дом у тебя, Валдай, игрушечка. Рукастый ты мужик, Валдай! Талант! Таким бы, как ты, да волю!
Валдай кивал головой. И от слова «талант» не засмущался. Валдай себя ценил и уважал. И он видел в поезде Риту, видел! Но к смерти ее он не мог иметь отношения.
Рита умерла через несколько часов после Харькова. Юрай внимательно посмотрел на Валдая.
Валдай выдержал взгляд, не сморгнул.
Прояви милиция хоть малую толику интереса… Поверни она хотя бы лицо навстречу… Юрай рассказал бы о разговоре с Валдаем. И пусть он потом отказывается. Пусть! Есть же в конце концов возможности проверить сказанные слова. Не трепло Валдай, и если видел конверт, значит, он был.
Но интереса у милиции не было.
Было совсем другое.
В горловской газете появилась статья, где черным по белому несчастный шофер-первогодок, тихо сходящий с ума, обвинялся чуть ли не в склонности к массовым убийствам.
Парня чернили, как хотели. В том раже, в каком была написана сама статья, было намного больше чувств, чем требовало дорожно-транспортное происшествие.
«Они что там – спятили?» – подумал Юрай и помчался в редакцию. Автор статьи тоже был первогодком журналистики и ходил в этот день в именинниках. От сильных переживаний у него запотевали очки, и он протирал их широким, каким-то расплющенным большим пальцем. Юрай сунул ему свое удостоверение, которое осталось у него от какого-то съезда. Главным в нем были красивые желтые буквы на коричневом фоне: «Пресса».
Чистосердечные пошли люди. Парень сказал, что такое было задание. Что вокруг милиции разговоры – делом не занимается, и надо показать дело.
– Какое ж это дело! – воскликнул Юрай.
– Не знаю, – пожал плечами парень. – Факт-то сильный. Ехала ведь куча детей. Калеками остались.
– Не остались, – ответил Юрай. – А тебе бы морду за эту статью набить было бы как раз по минимуму.
Юрай сунулся в милицию. На каком основании задаете вы свои вопросы?.. Свои глупые вопросы?.. Тут же вынырнул некто из-под руки и сказал, как плюнул:
– Так он же дружок этого Михайлы из Константинова. Одна шайка-лейка умников.
Спасаться надо было бегством – лихая милиция могла бы и пришибить.
Пройдя по улице, где жила Алена, и убедившись, что она стирает, Юрай пошел к карелу в больницу. Черт с ней, с ревностью. Объяснит он мужику, не нужна ему его драгоценная жена, не
Юрай только успел сказать про то, что есть у него свидетель разговора его и Маши, как так рванулся на спецкойке карел, так загремел железками, что сам от боли, дурак, и потерял сознание.
Юрая предупредили, чтобы больше его ноги в больнице не было.
Он слушал, стоя в коридоре, как отхаживали карела. Ну и что ему теперь делать, на это партизанское под пыткой «не скажу»?
А может, людям вообще не нужна правда? Если с ней неудобно, то ну ее? В конце концов, правда – хорошо, а счастье – лучше. Во всяком случае, счастье Алены и ее козлят наверняка. Так какого черта он лезет?
А мисс Менд, значит, выбросим собакам? Ее счастье кто-нибудь в голове держал?
Но ведь ее уже нет, мисс Менд… Мани… Маши…
И Риты нет…
А карел живой. А Алена такая живая, что ой!
И Валдай…
А у Михайлы отбиты почки, уж не потому ли, что он выступил на стороне мертвых против живых?..
Ну и мысли! Ну и каша!
– Сынок! – сказала мама. – Вот и кончается твой отпуск, а я на тебя и не нагляделась…
– Смотреть не на что, – буркнул Юрай.
Оставалось одно – пойти на могилу Риты, положить цветы и посидеть рядом. Все, подруга, баста, и царство тебе небесное. Цветов на могиле была прорва. Риту завалили цветами так, что едва-едва торчала фотография, на которой она весело смеялась. Юрай подумал, а приличен ли такой снимок в таком месте? Не разрушает ли он то, что уже не нами построено? Вечный мир, вечный покой… А каким должно быть лицо у вечного? Серьезное и сочувствующее нам, придуркам, копошащимся в суете, маете и бестолковщине отведенного нам времени? И Рита, никто, кроме нее, должна ему сказать серьезно, без смеха: «Юрай, успокойся. Все хорошо, и мне тут лучше». Но не говорила этого Рита! Не говорила! Ее смеющаяся мордаха кричала о другом: «Юрай! Ты дурак! Спорим, у тебя ничего не выйдет? Спорим, не догадаешься?»
Собственно, такие ее слова даже не были Юраем придуманы, они уже случились в его жизни, и было это так.
…В десятом, что ли, классе заспорили, кем кому быть и стать? Затеяли спектакль с переодеванием. Причем решили «исходить» не из успеваемости и склонностей, а только из интуиции и первого взгляда. Проверяемый появлялся неожиданно, изменив внешность, наряд, выражение лица. Девчонки вовсю красились, кто-то надевал очки, кто-то менял прическу, одним словом, выделывали кто во что горазд. Главное было – сбить с привычного толка, привычного представления, какой ты. И надо было мгновенно сказать, кто ты есть и кем ты будешь.
Он, Юрай, изобразил из себя работягу-слесаря. Взял в руки струну для чистки труб, разводной ключ, в карман поставил заткнутую газеткой пол-литру.
– Господи, Юрай! – сказала Рита. – Ты хоть что надень, а из тебя прет высшее филологическое. А с пол-литрой прет даже сильней.
И все сказали – да. Именно так. К тебе, Юрай, рабочая амуниция не пристала, она от тебя отвалилась, как высохшая корка. И ты остался беленький, незагорелый, человек от ума, а не от грубой силы.
В общем, это было приятно.