Трем девушкам кануть
Шрифт:
– Нелка! Правда! Ну что ты как на расстреле?
– Очень точно, – ответила Нелка. – От таких, как ты, того и ждешь.
– Да брось, – засмеялся Юрай. – У меня к тебе малюсенький, абсолютно невинный вопрос. Скажи, дорогая подруга, есть возможность выяснить, по чьему звонку поселили у вас некую барышню? Говорю сразу – дело криминальное, и я ищу концы.
– А ты кто, милиция? – ехидно спросила Нелка. – Представляю, кого ты ловишь! Ничего я тебе не скажу!
Дело могло вполне оказаться пустым. Эту крепость Юраю было не взять. «Черт! – подумал он. – Жди
И тогда Юрай сделал невозможное. Он сел рядом с Нелкой и взял ее сухую, жесткую, но невероятно горячую руку. Рука дернулась, но Юрай был сноровистей – удержал.
– Нелка! Клянусь Лениным и Сталиным, Крупской и Цеткин. Мне плевать на всю политическую брдзолу. Я нынче частный сыщик по собственному желанию. Мне надо знать, кто поселил одну-единственную девушку в вашу гостиницу, потому что она сирота-сирота, никому до нее нет дела, а вернулась из Москвы – и умерла на ровном месте. Мне ее жалко, а тебе?
– Я ее не знаю. Может, она, как ты, – пробормотала Нелка, с любопытством разглядывая, как торчат из крепкой Юраевой руки ее сухие узкие пальцы с бледными, какими-то даже зеленоватыми ногтями.
– Значит, меня бы ты не пожалела, – сказал Юрай. – Это чтоб не унизить, что ли? Нелка! Ты веришь в загробный мир?
– Еще чего! – возмутилась Нелка. – Кинулись все в целование креста. Просто спятили, придурки! Как будто нет науки!
– А вдруг он есть? – сжимал ей руку Юрай. – Такой загробненький, загробненький мир?
– Иди ты! – фыркнула Нелка, вырывая руку. – Все стали идиотами.
Ах, это начертанное на тараканьей бумажке слово. Почему же все идиоты? Это исключительно про него сказано. Да как! Вослед. А сказанному вослед – сбыться. Все у него и сбылось – слово повторено.
– Нелка! – сказал он. – Я по дури влез в детективы. Но две смерти произошли буквально на глазах. И никому нет дела, никому…
– Раньше так не было, – ответила Нелка. – Это же твое время. Я и не удивляюсь.
– Нелка, давай не будем ругаться. А то я тебе скажу, что мое время родилось из твоего, а от барана кролики не рождаются… И мы с тобой разлаемся, и зря, потому что…
…Потому что у Юрая заломило сердце. И он вдруг почувствовал, что больше всего на свете в эту конкретную минуту его жизни ему жалко эту дуру стоеросовую с кипящим нутром. Чего это никто из них не пробовал брать ее за руки, за плечи, за грудь, например, глядишь и вышел из нее огонь, и охолоненная Нелка перестала бы экстатически любить идею, а полюбила бы какого-нибудь Васю и была бы этой конкретной любовью покойна и счастлива, на гвоздик для портрета Ленина зацепила бы веревку для пеленок, глядишь, и маленькие ее большевички поменьшевели в следующем помете… Как же они – парни – ею пренебрегали в университете, как же обходили стороной, боясь ее, как чумы, проказы… А она вот горит изнутри, малахольная социалистка-утопистка. «Чтобы утопистам утопиться, – острил один их философ, – сколь благодатны были бы последствия от такого рыбьего корма».
– Как ее фамилия? Этой, что была в гостинице? – тихо спросила Нелка.
Ничего себе! И долго
– Мария Иванова из Константинова.
– Это я помню, – так же тихо сказала Нелка. – Это Владик Румянцев просил.
– А он кто?
– Владик? Он из Горловска. Был в свое время членом тамошнего обкома. Я с ним по «Спутнику» знакома.
– А сейчас он чем занимается?
– Кем-то в исполкоме. Не знаю… Такая была яркая личность, скажу тебе! Сейчас одни торгаши и спекулянты в цене!
Взять ли ее снова за руку? Смешно, но Юрай думал именно об этом. Сейчас он возьмет ее руки, и тогда Нелка не вскочит с места и не откажется от слов, не скажет, что перепутала, что сроду никакой Маши в гостинице «Юность» не было. Что же такое получается? Только ценой руки в руке можно пробраться, процарапаться, проскрестись даже к малюсенькой истине?
– Нелка, – сказал Юрай, беря ее за руку, – давай дружить. Дались тебе эти принципы чертовы. Я тоже хорош, не думай!
– Разве без них стало лучше? – спросила Нелка.
– Стало хуже. Но по-другому… Жизнь повернулась на один радиан, а все уже давно были уверены, что механизм поворота не работает… Да ладно, Нелка! Давай сходим в кино?
– Странный ты, Юрай! Ты – и со мной в кино.
– А почему бы нет? Я за тебя возьмусь!
Он встал и обнял Нелку. Выяснилось, что малахольная дура хорошо гнулась в руках, была гибкой и тонкой, а ненакрашенные, бледные губы в сухих мелких трещинках вполне могли вдруг повлажнеть и набухнуть. Ничего ведь не стоило, крутясь в спутниковских сферах, стать ей всеобщей давалкой, как они там все, но Нелка была дистиллированная барышня. Ленинка-монахиня. «Была не была!» – подумал Юрай и нежно поцеловал Нелку в лоб.
– Спасибо, подруга. За мной должок!
– Иди, – сказала Нелка. – Ничего мне от тебя не надо. Но такая тоска, Юрай, жить не хочется… Демократы вонючие!
У мамы телефона не было. Телефоны в Горловске, как и во всей огромной России, за так ставятся только начальникам, а простому люду за большие деньги, завернутые в большое унижение. Надо было маму вызывать на переговорный пункт, а это значило, что разговор завтра узнают все, кому не лень. Был ли телефон у Нины Павловны? И решил – вряд ли… Она не была в авторитете у людей, ставящих телефоны. Но попытка не пытка – решил проверить. И, о счастье! Телефон у Нины Павловны был!
– Юрик! – Она одна не признавала прилипшего к нему инициала. Даже мама нет-нет, а называла его Юраем, но Нина Павловна была Ниной Павловной. – Юрик! Так жаль, что меня тогда не было дома. Мне твой букет описан дважды. Мама твоя сказала – вполне приличная метелка, а соседка Евгения Сидоровна – что ты его купил в магазине похоронных принадлежностей. Именно туда в тот день поступили розы.
– В следующий раз я ей принесу металлический венок, – пообещал Юрай. – Ниночка! Павловна! У меня позарезное дело. Скажите, бога ради, не знаете ли вы у вас в городе некоего Владика Румянцева?