Трем девушкам кануть

Щербакова Галина Николаевна

– Аленой?

– Ну да, как же! Алена вообще ему не жена. Хоть и куча мала детей. У него официально другая жена. Но у той приключилась болезнь, не дай бог. Какой-то вечный паралич. Олежка с ней намучился будь здоров, пока не сдал в больницу где-то в ваших краях, там у больной родственники. Когда Маша переехала в Константиново, Олежка деньги стал передавать через нее, как через свидетельницу, чтоб деньги шли жене. Машка злилась, потому что каждый раз родня требовала все больше. Дело ведь в том, что жена так и не знала, что у Олежки семья другая и детей

куча. Он, молодец, не скупился, но Машке доставалось. Потому что объясняться с родней той жены приходилось ей. Она мне в последний раз говорила: «Все, сил нет. Пусть сами разбираются. Никакого преступления уже нет, если в этом браке семеро детей. Разведут, и все в порядке». А Олежке было жалко ту, первую. Все говорил, зачем ей лишнее горе? А ты говоришь – Лодя!

– Мне уже дважды печатными буквами писали, что я идиот. Другой бы спорил. Бедная Алена. Кстати, а она с Машей была знакома?

– Нет. Маша этого не хотела. Ты, говорила она Олежке, будешь баб разводить, а я их всех люби!

– А я взял их и познакомил, – сказал Юрай. – Вместе водку пили, грибы ели!

– Не может быть!

– Еще как может. Я их свел, а потом поубивал.

– Не говори так, – тихо сказала Майя. – Я и поверить могу. Такое пошло время, что не догадаешься, кто тебе удавку затянет.

* * *

В кабинет к Нелке Юрай вошел со словами:

– А я шел мимо…

– Полно врать, – ответила Нелка. – Хотя скажу тебе, Юрай, так хотелось, чтоб это было правдой.

– Уже правда! – сказал он, беря ее за плечи. – Я дурак, что не пришел раньше просто так, хотя, конечно, не буду врать, – у меня к тебе дело.

– Естественно, – сказала Нелка. – Я всегда нужна по делу. В университете я всем была нужна, потому что у меня все списывали марксизм. Помнишь? Я одна вела конспекты.

– Чист, чист! – закричал Юрай. – Я не вел и не списывал.

– Я бы тебе и не дала. Мы же были враги. Помнишь? Так что тебе надо от врагини?

– Это я скажу. Но хочу спросить: сейчас мы разве враги?

– Не знаю, – с сердцем сказала Нелка, – не знаю. По идее – да, ведь ты каким был – таким остался. Но боже мой! Юрай! Что с людьми сталось? Все же перевертыши! Ну ладно, предали одну идею, но ведь уже предали и вторую, и третью. Здесь, в гостинице, собираются воротилы бизнеса – говорить противно. Это же все наши! Комсомольские вожаки! Как я их ненавижу!

– Они всегда были воротилы, ты просто была слепая идейная курица.

– Юрай! Пусть я дура! Но ты же радовался пришедшему времени? Радовался? Объясни мне, умный! Ты этого хотел? Жил тут один тип. Важный периферийный мальчик. Ну, знаешь, из тех, кем выстреливают в Москву. Случилась эта катастройка… И тесть его уже потерял силу. Приезжал. Бегал по этажам. Искал новую силу.

– И что тебя в этом удивило?

– Предательство, Юрай. Даже не само, я про этого типа ничего не знаю, а готовность к нему.

– Опять же, Нелка, будь готов – не сейчас придумано.

– Тебе лишь бы свое доказать. А я хочу сказать, что никому

ничего не стыдно. Все-таки раньше чуть-чуть стеснялись хотя бы тех, кого уважали, любили, а теперь доказательством уважения стало бесстыдство. У меня есть знакомый, у которого была узкая специальность – делать из кабинетов больших начальников секретные ходы на случай бегства. Он торгует сейчас этим. Я сама видела, как он объяснял, как будет уходить этот, а как тот. И ему новые владельцы кабинетов платят за секрет. Никому не стыдно, Юрай, никому!

Он ей рассказал про «блядунов», которые скармливали старый яд птичкам. Про то, что они все живы и здоровы. А некоторые птички выжили и стали мутантами-уродами.

– Брось думать, – посоветовал он ей. – Это вредно. И третьи будут уроды, и четвертые… Потом кто-то бросит им яд… И тогда те, кто выживет, тоже станут новыми мутантами. Произойдет превращение из уродов. А из уродов куда путь? В красавцы, больше некуда! – Юрай смеялся.

– Мели, мели, Емеля! – сказала Нелка. – Тут, между прочим, звонил Владик Румянцев. Говорил, что вы меня вспоминали. Что он этому очень рад, что, возможно, скоро приедет в Москву. Я предложила гостиницу, но он сказал, что не знает точно день, потому пока не надо…

– Слушай! Ты мне позвони, когда он приедет. Я передам маме посылочку.

– Господи! Конечно, скажу! А может, не стоит ждать его приезда? У нас ведь бывают из твоих краев. Я могу последить…

– Хорошо бы, – сказал Юрай.

– Тебе на самом деле нужно помочь маме или что-то другое?

– Мне нужно помочь и что-то другое, – засмеялся Юрай. – Ты вот умная, марксизм изучала, скажи, Лодя от какого может быть имени?

– Леокадия? Владимир? Леонид? Леонард? Но я тебе скажу, что меня – Нинель – читай наоборот, – в детстве звали Лана. А мою сестру Галину – Сюля. Это поддается анализу?

– Как и все в нашей жизни, – ответил Юрай. – А я оказался Юрай. Даже мама привыкла.

Уходя, он вдруг почувствовал беспокойство за эту растерянную и одинокую марксистку. Зачем он втягивает ее в свои дела? Мало ему Михайлы? А Лодя – права Нелка – вполне может быть Николаем или Сергеем. Он может копать картошку в своем огороде или играть в барский теннис, он может знать про мышиную возню Юрая, а может не иметь о ней никакого понятия. И вообще, клубочек этого дела может держать вовсе не Лодя – чего он к нему привязался? – а некто невидимый и неслышимый, который мимо шел и хвостиком махнул.

А трем девушкам кануть – это почти сказочный мотив. Три для русского человека – цифра сколь священная, столь и роковая. И Троица, и тройка, и на троих, и третий – лишний, и в третий раз мужик закидывает невод…

…В той самой больнице Леону ответили (кто бы отвечал Юраю?), что Маргарита Емельянова никогда к ним не обращалась, ни в каких карточках не числится, и справку – «Какую вы чушь говорите, товарищ или господин, как вас называть» – выдать не мог никто.

– Слушай, – спросил Леон, – а почему твоя Емельянова не взяла фамилию мужа?