Третья раса
Шрифт:
— Привет. Это мой близкий друг. Его зовут Роман.
В ответ Тошка длинно присвистнул и разразился трелью коротких щелчков.
— Насколько близкий? — перевел его вопрос синтезатор.
Голос у прибора был откровенно искусственным, без возможности передавать хоть какие-то оттенки эмоций, но уж к этому я за время службы успел привыкнуть, поскольку наша водительница была глухонемой. Когда была возможность, мы общались с ней жестами Языка Охотников, но в бою она частенько пользовалась бортовым вычислителем амфибии, который переводил ее жесты в синтезированную речь, чтобы мы слышали ее в гарнитурах. Для этого у
— Очень близкий, — улыбнувшись, ответила Леся.
Тошка нырнул, затем высунул морду из воды и шумно выдохнул.
— Вы с ним сношаетесь, как мы с Лидой? — прощелкал он.
— Да.
— Значит, ему можно доверять?
Подобная логика меня поразила, к тому же тема показалась мне чересчур щекотливой. Похоже, дельфины руководствовались совершенно другой этикой, нежели мы. Об этом я тоже решил побеседовать с Тошкой, когда представится случай. Только без Леси. Хотя это совсем уж глупо — ближе чем она у меня никого не было. Маму я мог считать близким человеком только в далеком детстве, но не после ухода на службу.
— Тоша, — с серьезным видом ответила Леся, — ему можно доверять, как мне. Когда ты узнаешь его получше, сам это поймешь.
— Но на нем форма охотника, — синтезатор изменил тембр голоса, и я понял, что теперь он переводит щелкающие трели Лидочки.
— Разве ты знаешь что-то плохое об охотниках? — спросила Леся.
— Нет, — ответила Лидочка. — Но охотники ныряют намного глубже, чем мы. Я не понимаю людей, которые проводят часть жизни за границами смерти.
Мне показалось, что вычислитель выдает не совсем адекватный перевод. Вряд ли он был приспособлен для ведения философских диспутов между дельфином и человеком.
— Пусть он скажет нам что-нибудь, — попросил Тоша.
— Скажи им, — повернулась ко мне Леся. — Они действительно так знакомятся. Только не говори «привет», а что-нибудь, о чем ты на самом деле думаешь. Они вообще не принимают лжи. Просто не понимают в ней смысла, хотя знают, что люди умеют врать. И любую фальшь они очень остро чувствуют.
Я шагнул к пульту коммутатора и произнес первое, что пришло мне в голову:
— С берега океан похож на зверя, заключенного в клетку.
Леся удивленно подняла брови, а Тошка с Лидочкой замолчали.
— Снаружи шторм, — первым нарушил молчание Тоша. — Ты выпустишь нас?
Я понял, что он обратился не ко мне, а к Лесе. Меня он просто проигнорировал.
— Да, я для этого и приехала, — ответила она, ненавязчиво оттеснив меня от пульта. — Хотите уйти прямо сейчас?
— Да. Вернемся, когда кончится шторм. Роман будет работать на станции?
— Да. Я открою вам нижний люк, чтобы вы могли войти в вольеру, когда угодно.
Леся нажала на пульте несколько кнопок и я ощутил ногами вибрацию приведенных в действие механизмов. Тошка с Лидочкой нырнули и, промелькнув серыми силуэтами, скрылись из виду в смоляной глубине.
— Кажется, мне устроят приличную взбучку, — вздохнула Леся, направляясь к трапу.
— За что? — насторожился я.
— Тоша с Лидочкой могут уйти навсегда. И мне придется объяснить, почему это произошло.
— Погоди. Я их что, чем-то обидел?
— Не знаю. Честно говоря, ни
— Только заступил, уже напортачил, — вздохнул я, поднимаясь вслед за Лесей по трапу.
— Не факт. Но тебе следовало сказать им что-то, не относящееся к их среде обитания.
— Ты же сама попросила меня не лгать. У меня сегодня все мысли связаны с океаном.
— Их это могло удивить. А дельфины чаще всего боятся того, чего не понимают. Их естественная жизнь весьма незатейлива. Ловля рыбы, игры, любовь.
— Но ведь они обладают вполне развитым разумом.
— Если сравнивать с человеком, то интеллект взрослого дельфина примерно равен интеллекту десятилетнего ребенка. Представь себе ребенка, который живет самостоятельной жизнью, добывает пропитание и занимается сексом.
— Забавно.
— Не знаю, что тут забавного. Некоторые ученые считают, что разум дельфинов возник как побочный эффект развития эхолокационных способностей. Для просчета подобной информации требуется развитый мозг, а дельфинам нужен еще более развитый, поскольку живут они только одним полушарием. Так что их разветвленные извилины развивались в первую очередь как математический аппарат и лишь потом в них затеплилось абстрактное мышление и воображение. Но я не сторонник этой теории, если честно.
— А какая теория на этот счет у тебя?
— Я склонна верить их собственным легендам.
— У дельфинов есть легенды?
— Конечно. Разве у десятилетних детей нет легенд?
Я вспомнил, как мы с Вовкой, забравшись ночью в эллинг его отца, пугали друг друга всевозможными страшилками. Почему-то взрослые потом забывают, на основе чего эти страшилки придумываются, но я помнил это прекрасно.
— Корни всех страшных детских историй кроются в подслушанных разговорах, — поделился я с Лесей. — Взрослые говорят о повседневных взрослых вещах, думая, что дети спят. А они не спят, а засыпают, находясь в пограничном состоянии между сном и бодрствованием, когда в соседней комнате говорят о гинекологии, катастрофах, авариях на производстве, о преступлениях, обманах, сексе и прочем, что обходит детей стороной. Многих слов дети не знают, поэтому подменяют их смысл звучанием. В результате кровельное железо превращается в кровавое, а обычный анализ крови на медосмотре в акт жуткого вампиризма. Может, и с дельфинами так же, раз они похожи психикой на детей? Может, их легенды являются отголоском того, что мы, люди, делаем в океане?
— Отчасти это так. Но большинство их преданий, самые древние, не вписываются в эти рамки. Ведь дельфины обзавелись разумом намного раньше, чем наши предки слезли с деревьев и лишились хвостов.
Я призадумался. Мне никогда не приходилось сталкиваться с дельфинами так близко, чтобы задумываться о таких вещах, как их легендаристика и мифология, однако теперь эта тема показалась мне в высшей степени интересной.
«У них ведь и религия могла сформироваться, — подумал я, выходя в коридор вслед за Лесей. — По крайней мере, примитивная. Надо будет почитать об этом, чтобы иметь хоть малейшее представление».