Третья сила
Шрифт:
«Сделали. Франца Кафку сделали былью, блин», — с грустью покачал головой Святослав, вспомнив творчество чешского писателя, которым зачитывался в юности. Воспитывая Лену, он от подобной литературы благоразумно отказался, хотя в их библиотеке чего только нельзя было найти.
— Ну вот, я же говорила: у соседей весело! — подпрыгнула от радости Лена. — Мы идем на праздник!
Девочка еще не поняла, что они уже вошли на станцию. Песня звучала все громче. Лена потянула отца за руку.
— Папа, пойдем скорее на станцию! — засуетилась девочка.
— Дочка,
Лена застыла на месте и удивленно оглядывалась.
Блокпост на Дыбенко отсутствовал.
На уровне шеи девочки проглядывал из мрака край перрона. Двумя ровными рядами уходили вдаль колонны. Некоторые из них были шире остальных.
Между опорами кое-где тускло светились аварийные лампочки зловещего красного цвета, еле разгоняя темноту. Нормальное освещение не работало. Привычного ряда палаток и домиков на платформе не было.
Дыбенко почти не отапливалась, тут было так же холодно, как и в туннеле. Зато все обозримое пространство подземного зала, включая пути, занимали огромные плантации грибов. В воздухе висело плотное амбре, состоящее из запахов прелой земли, удобрений, человеческого пота и еще бог знает чего. Лена зажала нос.
— Фу, ну и воняет, — фыркнула маленькая Рысева.
Они взобрались на перрон и осторожно, чтобы не растоптать грибы, двинулись по узкой тропинке среди плантаций. Уродливые белые шляпки торчали со всех сторон, словно головки гномов.
В тусклом свете лампочек мелькнуло между колонн название станции. Некоторые буквы осыпались, и вместо «Улица Дыбенко» на стене красовалась надпись: «Улица .ыб..ко». Лена, увидев это, громко засмеялась, Святослав тоже улыбнулся. Когда он наведывался к соседям в последний раз, букв было на одну больше.
Святослав заметил движение на одной из плантаций. Он крепче взял дочку за руку и повел вперед. Лена послушно шла рядом с отцом. Рядом с широкой опорой с изображением серпа орали песню местные жители. Трое. Все как на подбор, немытые, небритые, кривозубые. Именно их пение сопровождало Лену и ее отца еще в туннеле. Но это было вовсе не веселое музицирование, а скорее какое-то завывание.
— Кра-асная а-армия всех сильней![4] — горланили грибники.
Торжественный гимн, прославлявший силу и мощь вооруженных сил, звучал в их исполнении как злая насмешка. У самого Веселого поселка солдат не было. Совсем. Их безопасность гарантировал полковник Бодров.
Грибники безразлично смотрели на гостей. Им не было дела до того, что кто-то чужой пришел на «Дыбенко». Лишь один местный житель, седой старичок, напоминающий гриб-сморчок, выглянул из-за колонны, смерил Святослава и Лену подслеповатым взглядом, пошамкал беззубым ртом, и изрек:
— Вы... Эта самая... За таваром?
Святослав отрицательно помотал головой. Старичок развернулся и, слегка подволакивая левую ногу, скрылся в полумраке. Больше никто к ним даже не подошел. И прогонять их, к радости Рысева, никто не собирался.
— Ну, Ленок, смотри, — обратился Святослав к дочери. — Вот он, Веселый поселок. Во всей красе.
В
— Папа, — Лене стало вдруг тошно. — Они что, болеют? Какие они бледные! И хилые! Наверное, им надо помочь? Может, их в наш спортзал пригласить?
— О да. Болеют, — последовал ответ. — Но в спортзал, милая глупышка, их не загнать. И наши лекарства им не нужны. Свои имеются.
— Веселые грибы? — чуть слышно произнесла девочка.
— Веселые грибы, — кивнул отец. — Выращивают, продают... И сами не брезгуют.
Теперь Лена поняла, почему так жалко и заброшенно выглядела станция — ее обитатели просто не обращали ни на что внимания. Не заботились о том, чтобы наладить освещение и отопление. Не строили нормальные, крепкие дома. Жили, как придется.
— Они могут жить, как короли из сказки... — прошептала девочка, в очередной раз споткнувшись; в проходах между грядками валялось много мусора.
— Еще бы. Конечно. Мы вот на одну плату за транзит лучше обустроились. Просто им лень, доченька. И потом... Ты уж прости, но скажу честно: сидеть в дерьме только первое время противно. А потом привыкаешь, даже начинает нравиться. Мы сразу вылезли. И приморцы тоже. А остальные так там и остались.
Отец произносил обычные, в общем-то, слова. К пяти годам Лена уже не раз слышала из уст Святослава грубые выражения, слово «дерьмо» не испугало ее. А вот сам рассказ об истории Веселого поселка привел девочку в такое уныние, что она едва не разрыдалась. Но сдержалась. Покорно поплелась Лена следом за отцом, который, словно бы не видя, как расстроился ребенок, вел ее дальше и дальше мимо россыпей белесых грибов и таких же бледных жителей.
— Папа, пойдем отсюда. Ради бога, пойдем, — едва выдавила из себя девочка.
Отец возражать не стал, хотя и отпустил язвительное замечание: «А кто сюда столько времени рвался, а? Точно не я». Но Лена ничего не ответила. У нее не было сил спорить. И вообще говорить. Лена молчала до тех пор, пока красноватые отсветы станции не скрылись за поворотом. А потом остановилась, развернулась, и спросила, глотая горькие слезы:
— Папа, почему это происходит рядом с нами?
— Это независимая станция, мы в чужие дела не лезем, — отвечал Рысев с напускным равнодушием, примерно так же он говорил на совещаниях. — И потом, они исправно платят за транзит. Не будет транзита — и всему, к чему ты привыкла дома, конец. Помни об этом.
— Но папа! Папа, ведь они убивают других людей! У-би-ва-ют!!! — почти кричала Лена. — Как вы можете быть такими злыми, папа?!
Она не выдержала и заплакала навзрыд. Даже стукнула отца в грудь маленьким кулачком. Святослав не отстранился, лишь крепче прижал к себе Лену. Фонарь, который он поставил рядом на гнилую шпалу, освещал небольшой пятачок туннеля ровным, холодным светом.
— Хватит, не реви. Такой сейчас мир, дочка, — шептал отец. — Все выживают, как могут. Это жестоко. Но это жизнь. Привыкай, милая.