Третья террористическая
Шрифт:
Он начал привыкать к ней и даже, кажется, любить, потому что больше ему здесь любить было некого. Его еще никто, кроме, может быть, только матери, так не баловал. К хорошему привыкаешь быстро, и однажды он вдруг осознал, что отсюда ему никуда уходить не хочется, что он обрел жену и дом. И еще узнал, что к следующей зиме у него будет ребенок.
Когда наступила весна и подтаявший снег осел, открыв проплешины земли, он забросил на плечо автомат и, встав в строй своих «братьев», отправился на войну. Он уходил и часто оглядывался назад. Он никогда раньше не оглядывался, ему незачем было оглядываться, он смотрел вперед или себе под ноги. А вот теперь…
Он
Она смотрела на своего мужа и желала только одного — чтобы он вернулся домой живым. Как желают все жены, чьи мужья уходят на войну.
Он уходил все дальше и дальше, а она стояла.
Уже почти на перевале, выйдя на открытое пространство, он оглянулся в последний раз. Он уже не мог увидеть жену, но мог увидеть свой дом. Он увидел его и почему-то понял, что она не ушла, что она все еще стоит там. Там, где стояла. И смотрит на перевал…
Колонна проходила мимо, его «братья» понимающе улыбались.
А он стоял.
И она стояла.
Когда он, догоняя ушедшую вперед колонну, тронулся в путь, он вдруг понял то, что рано или поздно должен был понять, что понимает всякий чеченец, — понял, что теперь ему есть что защищать, есть кого защищать и от кого защищать!
Он обрел семью.
Обрел друзей.
И обрел врагов…
Глава 18
Точилин Петр Степанович был ученым. Причем не самым плохим — он имел степень, имел публикации и широкую известность в узких научных кругах. Но все это он имел — в прошлом. В настоящем он был безработным. Который вот уже почти полгода жил за счет жены. Причем довольно спокойно. Потому что ему казалось, что он имеет на это право — он двадцать лет приносил в дом деньги, заработав эту квартиру, всю эту обстановку и всю, какая на них была, одежду. Не его вина, что их НИИ сократили из-за того, что он стоял на пересечении дорог и был лакомым куском для бизнесменов. НИИ закрыли, превратив его корпуса в торговые ряды.
В их жизни ничего не изменилось — он завтракал, обедал и ужинал, не очень задумываясь, откуда берутся продукты и сколько они стоят. Потому что никогда об этом особо не задумывался. Его обязанностью было добывать деньги, за продукты отвечала жена.
Он ел и шел работать. Он наверстывал то, что не успевал делать, когда работал в НИИ, — читал и переводил специальную, по его тематике, литературу, чтобы не выпасть из темы, так как считал, что его трудности временные и что о нем обязательно вспомнят. Как поначалу считают все.
Но очень скоро он начал замечать, что отношение его близких к нему изменилось. Или ему стало казаться, что изменилось. Жена за едой, вздыхая, жаловалась на цены на продукты в ближайших магазинах, возможно, просто так жаловалась, а может быть, намекала… И вообще, в последнее время она стала какой-то нервной, срываясь из-за каждого пустяка на крик и слезы. И дети стали менее приветливы, чем когда он работал в НИИ…
Детей понять было можно. Всю жизнь живя за спиной папы-ученого из почтового ящика, без пяти минут членкора, они горя не знали. Наука была в почете, и поэтому деньги в семье водились. А импортные шмотки папа привозил из-за границы с конференций и симпозиумов, причем такие, какие их одноклассники не имели. Дети привыкли жить легко и жить трудно не хотели. Но высказывать свое недовольство в открытую боялись, предпочитая
Что Петр Степанович чувствовал.
— Вам не хватает денег? — поставил он как-то вопрос ребром.
Жена промолчала.
Дети красноречиво фыркнули.
Петр Степанович не поленился, зашел в ближайший магазин. И понял, что не хватает. И стал искать работу.
Но где бы мог найти работу сорокапятилетний без пяти минут членкор, который ничего не умел делать, кроме как изобретать новые теории и делать какие-то там открытия. Бесполезные они люди — членкоры…
Он прошел службы занятости, где ему предложили заполнить анкеты. В графе «ваше образование» он указывал свое первое высшее, второе высшее, звания, полученные в Германии и Швейцарии, кандидатскую и докторскую диссертации и… На чем графа обрывалась, потому что была очень коротенькой. Как видно, анкеты на «почти членкоров» рассчитаны не были. Зато в графу «на какую работу вы согласны» он вписывал лишь одно слово — на любую.
Но на «любую» его не брали.
На физическую — потому что рынок труда был наводнен безработными двадцатилетними молодцами, с которыми было трудно конкурировать. А для «умственной» работы — продавать в киосках водку или колготки — он был «чересчур умным» И чересчур интеллигентным. Такие товар впаривать не умеют.
Все это не способствовало миру в семье. Теперь каждый косой взгляд, каждое слово он истолковывал как упрек себе. Которые считал несправедливыми.
— Что я могу сделать, я же не виноват, что меня никуда не берут! — разводил он руками.
Хотя жена его ни в чем не упрекала, а лишь только качала головой и вздыхала.
Но он истолковывал ее вздохи по-своему.
— И нечего тут вздыхать! — возмущался он. — Раньше, когда я хорошо зарабатывал, ты не вздыхала!..
Как будто дело в деньгах…
— Если ты считаешь, что я живу за твой счет, — так и скажи! Я могу съехать!..
Загнанные жизнью люди напоминают брошенных в банку пауков — они кусают и жалят друг друга, вместо того чтобы наброситься на тех, кто загнал их в банку.
Жена плакала. Но не при нем, после, чтобы не нарваться на новый скандал. Плакала, жалея его, себя и детей. Которым было так же плохо, как ей, и которым она ничем не могла помочь.
Дети не плакали, они были более жестоки и на жалобы отца реагировали не слезами.
— Другие как-то выкручиваются… — ворчали они.
Другие выкручивались по-разному — кто-то воровал, кто-то продавал, кто-то продавал себя. Воровать «без пяти членкор» не умел — вовремя не научился. Торговать собой ему не позволило бы государство, потому что он был носителем важных оборонных секретов. Оставалось продавать товар. Что, как он считал, не трудно. Уж коли можно рассчитать напряжения в Т-образной балке несущей конструкции стыковочного узла третьей ступени межконтинентальной ракеты в момент пиковых нагрузок, при преодолении сверхзвукового барьера, то загнать косметику уж как-нибудь.
Он обошел знакомых докторов и академиков, которые, пряча глаза, одолжили ему кто по три, кто по пять тысяч под гарантии его честного слова. Они даже расписок не просили, они бы и так ему эти деньги дали, без возврата, да только знали, что милостыню он не возьмет. Набралось несколько тысяч долларов. Которые стали его стартовым капиталом.
Место он выбрал тоже очень удачное — бывшее свое НИИ. Где взял в аренду квадратный метр пола под микроприлавок как раз напротив лаборатории, где был когда-то заведующим. Он выложил тот же самый, что и все, товар и стал ждать прибыли.