Трэвис
Шрифт:
— Все, я хотела бы представить вам нашего последнего резидента, — сказала Бетти, поставив опустевший кувшин с самогоном и хлопнув в ладоши. — Шериф Трэвис Хейл. — Она махнула рукой в мою сторону, и я оглядел приветственные лица, все, кроме одного, конечно. — И теперь у нас полный зал, — сказала она. — Все шесть гостевых комнат заполнены. Разве это не волнующе?
В дополнение к Истону, Хейвен и мне, список гостей составили еще трое. Там была уже печально известная Крикет — женщина с белыми волосами, в спортивном комбинезоне, а рядом
А потом был Берт, слепой человек, приехавший в город в экспедицию по наблюдению за птицами.
— Вероятно, более уместно назвать меня слушателем птиц, — сказал он, его темно-коричневая кожа сморщилась в уголках глаз.
Бетти положила руку мне на плечо, наклоняясь ближе.
— Берт стал птицей... о боже, о боже, — сказала она, нахмурившись, ее веки затрепетали, как и раньше наверху, два пальца ударили ее по лбу, как будто пытаясь что-то стряхнуть.
— Энтузиастом, — подсказала Крикет.
— Нет, нет, — ответила Бетти, выглядя расстроенной, постукивая сильнее. — Ну, да, но нет.
— Поклонником, — вставил Берт.
Она резко выдохнула, улыбаясь.
— Да! Это оно. Берт стал поклонником птиц после самого удивительного поворота событий, — сказала она. — Он потерял волю к жизни после потери зрения. Видите ли, это было очень неожиданно, и он плохо приспосабливался.
— Однажды ночью я до одури напился, — нетерпеливо вставил Берт.
— Он поднялся на верхний этаж своего многоквартирного дома и вылез из окна в конце коридора, — продолжила Бетти.
— Я стоял на этом выступе, ветер дул мне в лицо, вокруг меня не было ничего, кроме тишины, — сказал Берт, легко подхватывая рассказ. — Было раннее утро, и на моей тихой улице еще не проснулась ни одна душа. Внезапно какая-то птица начала петь. Самую милую песню, которую я когда-либо слышал. Мне казалось, что эта птица пела только для меня. Я вернулся внутрь, и мгновение спустя пение птицы стихло, и я услышал шелест крыльев, поднимающихся обратно в небо. — Его глаза наполнились слезами, как будто он услышал это прямо сейчас. — Она спасла мне жизнь, — тихо сказал он. — Спасла мне жизнь.
Несмотря на странность всей этой ситуации, я почувствовал, как у меня в горле образовался небольшой комок.
— Берт до сих пор не определил, что это была за птица, — добавила Бетти. — Но когда-нибудь он это сделает, — тепло сказала она.
Берт улыбнулся в ее сторону.
Еще там была трехногая кошка, развалившаяся на пуфике, потому что, конечно, почему бы ей там не быть.
— Это Клавдия. К-Л-А-В-дия, — произнесла Бетти, хихикая,
— Я понял, Бетти, — заверил я ее. — Это... умно.
Полный дом эклектичных неудачников. И теперь я был одним из них.
Бетти повернулась и заговорила с Клариссой, поэтому я слегка наклонился к Хейвен.
— Под моим окном есть могила.
— Я знаю, — сказала она. — Я увидела ее несколько дней назад, когда шла на пристань. Бетти говорит, что там похоронен старый амбарный кот. — Она сделала паузу, и мои плечи расслабились. Бетти сказала мне то же самое. — Хотя кто называет кота Бобом Смитерманом?
— Этот самогон становится лучше с каждым стаканом, — сказал Берт, отвлекая мои мысли от предполагаемого амбарного кота по имени ... Боб?.. Смитерман?.. с огромным надгробием под окном моей спальни. Может быть, мне стоит позже проверить базу данных полицейского управления и выяснить, звали ли покойного мужа Бетти Боб.
Крикет кивнула.
— Так и есть. Хотя, конечно, то, что он не сделан в унитазе, означает, что ему чего-то не хватает.
— Мы все благодарны за это, Крикет, — отметила Хейвен.
— Ты так думаешь? — спросила Крикет, поворачиваясь к ней. — Но я говорю тебе, что вкус намного лучше, когда избыток бактерий способствует процессу брожения. — Она постучала себя по голове. — Тюремная наука.
— Тебе следует написать об этом книгу, — предложила Кларисса, понимающе подмигнув ей.
— Я пишу, — ответила Крикет. — Она почти закончена. Хочешь прочесть?
— Боже, нет.
Крикет рассмеялась, хлопнув себя ладонью по колену.
— Нужно иметь жесткий характер, чтобы искать определенные формы знаний. Хотя у некоторых нет выбора. Знание вещей, о которых никто не хочет думать, находит их, — сказала она.
Это показалось мне правдой и мудростью. Мы все обладали неприятными истинами, основанными на том, куда привела нас жизнь и с чем мы столкнулись, будь то лично или профессионально. Большинство людей не упоминали такие темы во время светских раутов. Большинству людей не нравилось думать об этих вещах даже наедине с собой.
Например, я. В памяти всплыл случай с утопленником, на который я приехал много лет назад, то, как мать пятилетней жертвы выкрикивала его имя, пока ее голос не стал лишь хриплым шепотом. А потом в памяти всплыл гроб, посмертный макияж на лице отца, то, как я мысленно звал его, умоляя вернуться. Как я до сих пор иногда представляю его, даже на небесах, пытающегося улыбнуться сквозь весь этот грим.
Рядом со мной лицо Хейвен стало странно пустым, как будто она тоже переживала болезненные воспоминания. Я хотел знать, о чем она думала. У меня возникло странное желание взять ее руку в свою.