Тревога

Достян Ричи Михайловна

— Подозреваю, что по одному брикету сегодня не хватит — жара! — сказал Гриша.

— А деньги? — сразу спросил Слава.

— Наскребем. Слушай, Павел, шел бы ты рядышком, что это у тебя за привычка — как клещ впиваться?

Павлик выдернул руку, вытер ее платочком, который всегда белел в нагрудном карманчике, хотел опять ухватиться за Гришу, но раздумал:

— Если тебе так противно, я могу держаться за твои брюки, но пусть лучше эта привычка останется при мне!

— А зачем она тебе нужна?

Павлик

заложил руки за спину и пошел молча, с опущенной головой. Ребята тут же забыли о нем, но он вдруг так решительно и так серьезно сказал: «Я не имею никакого пррава своими прихотями выматывать по ниточке неррвы», — что все остановились.

— Иди ко мне, — сказала Вика, — о чем ты говоришь?

Павлик дал руку Вике и, сурово глядя на Гришу, произнес, тщательно выговаривая слова:

— Срразу видно, что ты никогда не прропадал в универрмаге.

— Павлик совершенно прав, — серьезно сказала Вика.

— Я и так знаю, что я прав. Бабушка исключительно из-за меня не могла в этот вечер заснуть без снотворного… Это уже давно было, и вообще когда есть радио, то неопасно, только долго приходится сидеть. Я не мог сосчитать, сколько времени сидел на пылесосе, пока бабушку искали по радио в отделе тррикотажа… Меня поймал такой высокий синий человек в электрротоварах. По-моему, он был злой. А я боялся как следует сидеть, потому что карртонная корробка подо мной дышала — я думал, а вдруг она сломается и будет большой скандал!

— Сколько тебе лет? — спросила Вика.

— Семь лет и четыре месяца… А в церкви еще опаснее пропадать, потому что там радио нет.

— Да-а, — рассеянно сказала Вика. Она смотрела на Славу, который мучился: ему было трудно нести шесть брикетов мороженого так, чтобы они не таяли.

— Нету, — продолжал Павлик, — я точно знаю, и еще — нагнитесь, пожалуйста!

Вика наклонилась немного, но Павлику это показалось недостаточным, и он свободной рукой взял ее за шею, притянул к себе и в самое ухо зашептал:

— Там был сплошной кошмар, потому что в церкви не бывает уборной, вот в чем ужас… я там вынужден был заплакать.

— А зачем ты в церковь пошел? — спросила Вика, выпрямляясь и нагоняя вместе с Павликом остальных.

К их разговору прислушивались уже все. Слава, желая обратить на себя внимание, громко и развязно спросил:

— А как твоя бабушка ходит в церковь — в юбке или в этих…

Павлик закатился высоким, дрожащим, искренним смехом, но, сразу взяв себя в руки и изящным жестом прикрыв рот, дал исчерпывающий ответ:

–  В церковь меня водила моя ставррропольская бабушка, она очень старая.

— А-а, у тебя их, значит, две, — нарочно приглупляясь, продолжал Слава.

— Пока две, но я не уверен, может быть, у меня еще где-нибудь есть бабушка, ведь ставррропольская свалилась как снег на голову в прошлом году

летом… Нагнитесь, пожалуйста, я вам еще что-то скажу…

— Не говори со мной на «вы», просто Вика, слышишь?

— Пожалуйста, — огорчился Павлик, — но я уже привык.

— Неужели ты и в детском саду с ребятами говоришь на «вы»?

— В детском саду я ничего не говорю, я там никогда не был.

Настроение у Павлика окончательно испортилось, и дальше он говорил очень тихо:

— Я хотел в детский сад, но вместо меня туда ходила бабушка…

— Которая?

— Ленинградская. Я ведь в Ленинграде живу.

— А зачем она ходила в детский сад?

— Не знаю. Она не ходила, она два раза только туда пошла, а потом сказала, чтобы я эту идею выбросил из головы, потому что из меня должна вырасти личность, а там дети растут, как муравьи…

— А ты, как юный гений… — начал Гриша.

— Оставь его в покое, я же просила!

Они посмотрели друг на друга, и Гришины «бандитские» глаза мгновенно стали кроткими, но замолчать сразу он не мог:

— Одна бабка с утра до ночи долбит: «Не забывай, ты культурный человек, ты в двадцатом веке живешь!..» Другая — молиться учит, оттого он такой псих! Ту, вторую, ставропольскую, я тоже видал. Угадайте, что она ему в подарок привезла?

— Что?

Конечно, это спросил Слава.

— Мешок семечек и большую черную икону. Знаете, какие у нас в этом году жирные куры? Павка все семечки курам скормил. А эта его ленинградская бабуся… тоже штучка! Думаете, что, думаете, икону выбросила? Ни черта подобного. На стенке висит. Гостям ее показывает — смотрите, какое произведение искусства!

— Хватит, помолчи, я же просила…

Костя поравнялся с сестрой, долго смотрел на Павлика, потом осторожно спросил:

— Слушай, Павлик, а как будет со школой? В школу бабушка тоже тебя не пустит?

— Пустит, — небрежно ответил Павлик, — только я пойду сразу во второй класс. В первом мне делать нечего, я там могу превратиться в идиота.

— Видали? — всерьез обозлился Гришка. — Видали, какая это личность? А мы, оказывается, все идиоты!

Павлик встревожился. Он ощутил свою бестактность, но в чем она — понять не мог. Заглядывая виновато в лица, он очень тихо заговорил:

— Я не знаю… я уже всех «Трех мушкетеров» прочитал, а они там учат — мама мыла раму.

Наступило неловкое молчание, но Павлик что-то в нем уловил и сразу повеселел:

— Клянусь вам честью! Я сам спросил у Миши Буравлева, что они проходят…

— Съел?

Это сказала Вика Грише.

— А-а… он иногда такое говорит, что жить неохота… — Гриша перевел взгляд на Павлика. — Тебе бы рот зашить, вот было бы хорошо… или лучше мороженое ешь. Слава, дай-ка…

— Я сейчас не хочу, — с достоинством ответил Павлик.