Тревога
Шрифт:
«Меня ищет!» — захлебнулся Слава и так заорал «папка!», что отец встревожился:
— Ты, чего?! Я тут, чего ты?..
Слава подскочил, взял у бати авоську, заюлил, изнывая от нежности и такого чувства, точно в чем-то провинился.
Пройдя несколько шагов, отобрал у бати еще и перевязанный веревкой сверток.
Отец заметил, как сын ему рад, и не то чтобы улыбнулся — сощурил глаза, и вся доброта, какая была в нем, досталась Славе.
Они шли рядом.
— Ну, как вы тут без меня?
— Живе-ем! — радостно ответил Слава и только сейчас испугался, что мать сдержит обещание — с порога начнет на него жаловаться.
Потом шли некоторое время молча. Слава искоса поглядывал на
Досада на себя подогревала чувство благодарности к отцу за то, что с опозданием, но приехал, за то, что не знал, где они молоко берут, где овощной ларек, где гастроном.
— Вот в этом сером доме я молоко беру.
— Молодец, сын.
— Смотри, видишь ларек?
— Вижу.
— Не думай, он такой паршивый на вид, зато в нем яички часто дают.
— Молодец, сын…
Слава огорчился. Молодец, был ларек, а батя где-то витал, он улыбался и отвечал сыну, не слушая и не думая, просто глазел по сторонам, и все ему очень нравилось.
Что было еще в двух громадных авоськах, которые привез отец, Слава не знал, но всю дорогу где-то внутри щекотало радостное предчувствие. И щекотало, оказывается, не зря. Китайские кеды батя ему привез, чтобы по лесу ходить, когда сыро. А матери стеклянную кастрюлю, которую можно ставить на огонь.
Мать блеснула глазами, хлопнула себя по бедру, потом подняла кастрюлю, поглядела сквозь нее на свет, потом пошла с нею к накрытому столу. Слава смотрел и ждал, когда наконец она скажет то, что всегда в таких случаях говорила, и дождался! Потеснив тарелки, мать поставила подарок, как вазу, посреди стола и сказала:
— Отец у нас заботливый, прям-таки как крот…
С большим удовольствием выслушал это Слава, потому что сам не знал, как благодарить за кеды. Он, конечно, сразу их надел. Они были синие, с волнующе белыми шнурками. От этих белых шнурков просто свет шел, а вещь казалась нового новей.
Что творилось у соседей, Слава не знал — там была тишина. Но желание, чтобы хоть кто-нибудь из них увидел его теперь вместе с отцом, было так навязчиво, что Слава выманил батю во двор. Поставил для него стул под открытым окном, сам в картинной позе уселся на камень и, постреливая глазами то на соседнее крыльцо, то на батю, ждал.
Отец, предвкушая обед, благодушествовал. Сев нога на ногу, покрутил ступней, лениво полюбовался пыльным ботинком, потом откинулся и оглядел двор. Потом закурил. Однако долго сидеть без дела не умел. Он вроде Славы (или Слава вроде него?): либо надо что-то делать, либо говорить.
Вот он и заговорил, повернув лицо к темному проему окна:
— А у вас тут, я смотрю, красота!
Мать не отозвалась.
— Слышь, говорю, неплохо, говорю, устроились: красота у вас…
Слава нервничал: «Ответила бы. Трудно, что ли, слово сказать?»
Дым отцовской папиросы — медленный и волокнистый — утягивало в комнату.
— Алло! — на весь двор сказал отец. — Поди сюда, погляди…
Из полутьмы послышалось наконец:
— Отвяжись ты от меня с красотой со своей, некогда!
— А я говорю — иди. Все равно всех дел не уделаешь..
— Принес бы лучше воды, — сказала мать и с грохотом подала в окно пустое ведро.
Рассыпая искры, окурок шмякнулся в песок.
— Не хочешь — как хочешь, — без раздражения, но тускло произнес отец, принял ведро и добавил: — Шут с тобой…
Пока шел этот разговор через окно, Слава не спускал тревожного взгляда с крылечка соседей, а когда увидел удаляющуюся спину отца, стало грустно. Огорчила не столько отцовская сутулящаяся спина, по которой Славка всегда читал батины настроения, огорчила походка. Отец шел враскачку, но до того тяжело, будто не по ровному идет, а в гору.
Не год назад и не пять — задолго до рождения Славы — работал на заводе парень. За что ни возьмется — все ладилось у него. Одним словом — умелец и заводила. И конечно, друзей у него полно. Там, где он, — там народ. И ходил тогда человек по-другому: легко, напористо — никто не вставай на пути! А друзья посмеивались:
— Погоди, будет управа и на тебя, — вот женишься..
И женился. Легко и весело, как жил. Поехал в родное село и привез оттуда жену себе под стать — бойкую, шумную, красивую. Устроил ее подсобницей на завод. Попросилась сама, но пошла без охоты. НЕ ДЛЯ ЭТОГО В ГОРОД ЗАМУЖ ШЛА, НЕ ОБ ЭТОМ МЕЧТАЛА. И общежитие не нравилось ей. А ему нравилось: была теперь и семья, были и товарищи рядом. Все, что человек любил.
Потом в семью вломился праздник. Рождение сына отпраздновали вместе с новосельем. Комната, правда, была маленькая, зато своя!
Молодая мать работу бросила. Хозяйка из нее получилась хорошая, но чем больше въедалась она в городскую жизнь, тем ревнивее оглядывалась на чужие очаги, и не было дня без попреков: У ИХ ПРОСТОРНО, а у нас ТЕСНО!
Высмотрела она себе и советчиков. «Если семья ему дорога, — говорили они, — пускай бросает завод, пускай поступит в жилконтору — и хорошее жилье обеспечено, и деньга!»
Уламывать его пришлось долго, пускались в ход угрозы: «.. укачу в деревню, и чихали мы с сыночкой на твою квалификацию, раз она тебе дороже семьи…»
Выходит, нашлась на парня управа…
Работа — ни уму ни сердцу, и… пошел размениваться человек на любую халтуру, благо все умел — от водопровода до телевизоров, а там и «маленькие» замелькали — какое ни есть, а утешение.
И нет ничего удивительного, что, встречая теперь старых друзей, он переходит на другую сторону улицы.
Так начал меняться человек — медленно, неотвратимо.
Походка стала другой. И голос. И взгляд!
Отец вернулся не скоро. Наверно, пересиживал у колонки плохое настроение. Но во двор вошел прежний, спокойный. Глаза опять довольно щурились.
Сидя за накрытым столом, Слава упивался радостью отца, он просто объедался сегодня домашним своим очагом. И только изредка тихие голоса из-за стены будоражили зависть к чужому непонятному счастью.
Как хорошо, что дома так хорошо!
Отец после «маленькой» всегда разнеженно сиял, но сейчас домашняя еда и дите придавали этому сиянию тот особенный, неприятный Славе накал, когда батя начинает смотреть только на мать, поминутно чокается с ней, отставя мизинец на громадной руке, и странным голосом гудит: «Моя мадам!»
Мать на это отзывается неприличным смехом, а Славку зло берет, почему они считают, что он не понимает ничего, и вообще делают вид, будто его тут нет.
Сегодня батя совсем разомлел. Он чокался со всеми тарелками на столе и, подмигивая этим тарелкам, бормотал: «Твое здоровье, моя мадам!»
Конечно, это было смешно, и Слава смеялся до тех пор, пока мать внезапно, точно ее по спине треснули, не заголосила пьяным голосом частушки. Этот «Мой миленок..» вызвал вдруг у Славы омерзение. Его жег стыд. Вперив взгляд в деревянную переборку, за которой жили брат и сестра, он стеснялся своих, а когда мамка, заканчивая куплет, дала на полную, мощность: «Их-ох-и-иууу-ох!» — Слава потянул ее за локоть и осторожно попросил: