Три Л

Буглак Татьяна

– Почему вы считаете, что это кредо рабовладельца?

– Почему? Судите сами! – Лена схватила лист бумаги. – Первый закон помните? «Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы этот вред был причинён». Так? А что такое вред? Это не только физическая травма, это всё, что может расстроить человека или повредить его имуществу. Из Первого вытекает Второй закон: «Робот должен повиноваться всем приказам человека, если они не противоречат Первому закону». Повиноваться! Что бы хозяин ни приказал, робот обязан это выполнить, какое бы насилие над ним не чинил человек. А насилие будет – вспомните истории с секс-куклами и роботами-сиделками! Выродки среди людей будут всегда. И робот не сможет даже убить себя, потому что это противоречит Третьему закону: «Робот должен заботиться

о своей безопасности в той мере, какая не противоречит Первому и Второму законам». Сложите всё вместе и получите идеального, беспрекословно подчиняющегося раба, запертого в пыточной этих законов! Он полностью во власти хозяина, и есть только одно ограничение – он не может по приказу хозяина причинить кому-то вред. Но это опять же правило рабовладельца: «Чужой раб не должен быть мне опасен, как бы ни был опасен его владелец». Вы же к этому добавляете свою «безусловную любовь к человеку»! Знаете, что означает ваша «свобода выбора»? «Или ты полностью подчиняешься мне, любишь, боготворишь меня, или будешь уничтожен»! Закон древнего божка! Хотите стать таким «богом»? Я думала, вы умный человек!..

Последние слова Лена произнесла с такой горечью, что Лев Борисович вздрогнул. Он впервые видел её в подобном состоянии. Милая, всегда весёлая девушка, полудетским голоском напевавшая песенки, вдруг сказала то, что не говорил никто из его друзей или оппонентов. И тут же с ней произошла ещё одна перемена. Теперь перед учёным стоял спокойный, всё взвесивший и принявший решение человек:

– Я выполняю то, что прописано в договоре, и ухожу! Я не хочу иметь с вашим центром ничего общего!

– И со мной? – Эти слова вырвались у него непроизвольно, прозвучав с полудетской-полустарческой обидой и страхом остаться в полном одиночестве. Лена резко обернулась к учёному и сникла:

– Не знаю. Я считала… считаю вас другом. И говорю о центре, а не о вас. Если вы хотите… – Её губы задрожали как у ребёнка.

– Ну что ты, девочка, успокойся, не надо плакать. – Он впервые обратился к ней на «ты», поняв вдруг, что привязался к девушке как к родной. – Не надо.

– Хорошо. – Она, так и не заплакав, резко тряхнула головой, стараясь совладать со звеневшим от сдерживаемых слёз голосом. – Я, наверное, глупо себя веду. Но я не выношу, когда кто-то ставит себя выше других!

3

Он знал, что он есть. Это была не мысль: он ещё не мог думать, для этого нужны слова, образы, а у него пока были только чувства. Всего два – приятно и неприятно. И всегда они шли в паре.

Первая пара была с ним постоянно. Ему вдруг начинало чего-то не хватать, и это было плохо, тревожило его, пугало. А потом это что-то появлялось, и становилось хорошо.

Вторая пара ощущений возникла позже и была другой. Ему становилось плохо, когда что-то было, и хорошо, когда это что-то исчезало. И тогда он засыпал. Он спал всегда, когда не было плохо.

Постепенно мир перестал сводиться к «плохо-хорошо», в него начали проникать другие ощущения. Первым из них было прикосновение. Вскоре он уже знал, что состоит из нескольких частей – больших и маленьких, – и кто-то эти части гладил, давил, мял. Это тоже бывало хорошо или плохо, но чаще хорошо, тепло – ещё одно новое ощущение.

Следующими в его мир ворвались звуки – непонятные, мешавшие спать или отдаваться «приятно-неприятно» прикосновений, но не бывшие плохими. Просто это было не так. Не плохо, не хорошо, а иначе. Постепенно звуки стали складываться в слова, фразы. И он откуда-то знал, что это слова. Вскоре он начал различать говоривших. Их, как и всего в этом мире, было двое, но почему-то оба приятные. Пришлось разделять их иначе, что он сумел сделать: откуда-то пришли слова Он и Она.

Он говорил много, очень много. Говорил понятно и в то же время непонятно. О работе мозга, о запоминании информации, о каких-то «базовых знаниях». Он часто сердился – он это ощущал как «плохо», и хотел, чтобы говорившему стало хорошо, и тогда ему тоже будет хорошо.

Она говорила тоже много, но меньше, чем Он, и другое. У Неё даже голос был иной. Она говорила с ним, словно ждала ответа и, не дождавшись, отвечала за него сама. И ещё Она пела – он откуда-то знал, что собранные так слова называются песней. Когда Она говорила, он чувствовал прикосновения, и вскоре понял, что это Она касается его.

Но прикасались к нему и другие, и всё более грубо и больно.

Теперь он знал, что то плохо, когда оно есть – это боль. И понимал, что его касаются другие. Она касалась его в определённое время – вот ещё одно новое знание, – а другие в другое. Но другие не говорили, а Он и Она – говорили. И часто – друг с другом. Тогда ему было хорошо. Именно тогда он понял слово «интересно». Ему было интересно слушать их разговоры. Он многое узнавал. Или вспоминал? Он не знал этого, но единожды услышанное слово запоминалось сразу и было понятно. Только понимание было странным: он знал, что слово обозначает, но знание оставалось абстрактным. Ещё одно слово – чужое, непривычное, сложное. Он для себя определил его так: «Что есть помимо меня; слово "боль" абстрактное, пока я не связал его с тем плохим, что есть; значит, и другие слова можно будет связать, потом».

Он и Она любили говорить друг с другом, и тогда ему было хорошо. Но однажды они говорили так, что ему стало плохо, страшно, и почему-то вспомнилось слово «боль», хотя на самом деле боли не было. И всё же она была. Они спорили – опять новое слово, возникшее будто из ниоткуда. Говорили, что такое «друг». Это абстрактное слово, надо его запомнить. И ещё что такое «раб». О «рабе» говорила Она, а Он говорил о «друге». «Друг» было приятно, «раб» – плохо. Почему? Почему Она говорит плохо? Она ведь делала хорошо – касалась его, пела, говорила. А теперь говорит плохо. А Он – хорошо. «Друг» – это хорошо.

Он ушёл, а Она снова стала касаться его и вскоре опять запела, только почему-то не такую песню, как обычно. А он вдруг понял, что такое «ладони»: Она касалась именно их. Но почему Она их делает? Они у него уже есть.

Прошло время – странное сочетание слов, хотя и не абстрактное, – и Они снова заговорили друг с другом. И больше не говорили так плохо, как в тот раз. Это хорошо.

Теперь Она почти не касалась его тела – он понял и это слово. И всё больше касалась лица. И говорила с ним, рассказывала то, что называла «историями о прошлом». Истории эти были о других, которых называют «люди». Иногда рассказы были хорошими: о тех, кто «дружит». Значит, и Она может говорить о «друге» хорошо? Другие рассказы были плохими: о том, как «люди» «убивали» друг друга. Эти слова были абстрактные, но плохие. И всё-таки когда Она говорила, было хорошо, так же, как когда говорил Он.

А всё вообще становилось плохо. Появлялись новые знания. Теперь его тело «бегало», «прыгало», «ездило на велосипеде» и даже «дралось». Он не понимал, что это означает, он знал только то, что в определённое время до него дотронутся, что-то сделают, и его тело окажется другим. И тогда надо будет думать, что нужно делать так. Его другое тело ставили на ноги (теперь он понимал, чувствовал, что это такое) и заставляли их передвигать, сначала медленно, подчиняясь кому-то, потом самому, и всё быстрее. Или «крутить педали» – тоже двигать ногами, но иначе. «Качать руки» – опускать их вниз, когда что-то тянет их вверх, или наоборот. «Давать сдачи» – это было самое сложное: когда чувствуешь прикосновение, то должен двигать руками и ногами, быстро и сильно, и во что-то ударяться. А зачем? Но если не выполнишь или выполнишь не так, будет больно. И говорить будут плохо – не Он и Она, а другие. Он называл его «другом», а с некоторых пор «Лёшей», Она – «големом» и тоже «другом», а иногда «дурачком». А эти – «болваном», «куклой» или «образцом». И постоянно повторяли: «Этот урод ничего не видит, так что можно бить как хочешь». Что значит «урод»? Он чувствовал, что это плохо, но не мог понять, почему. И что такое «видеть»? Только одно было понятно: если он правильно двигал руками и ногами, ему давали отдохнуть, а если ошибался, то делали больно. И ещё было обидно. Это слово он тоже узнал-вспомнил. Обидно, потому что тогда те, другие, смеялись над ним. И ещё одному пришлось научиться: по звукам, по движению воздуха, по непонятному ощущению внутри себя понимать, когда можно на прикосновение «дать сдачи», а когда – нельзя.