Три мушкетера
Шрифт:
Это событие заставило кардинала поторопиться, и еще до того как король и он сам смогли выехать, чтобы возглавить осаду Ла-Рошели, вопрос о которой был уже решен, он послал вперед герцога Орлеанского для руководства первоначальными операциями и приказал стянуть к театру военных действий все войска, бывшие в его распоряжении.
К этому-то передовому отряду и принадлежал наш друг д’Артаньян.
Король, как мы уже сказали, предполагал отправиться туда немедленно после заседания парламента, но после этого заседания, 23 июня, он почувствовал приступ лихорадки и
Однако, где останавливался король, там останавливались и мушкетеры, вследствие чего д’Артаньян, служивший всего лишь в гвардии, оказался разлучен, по крайней мере временно, со своими добрыми друзьями — Атосом, Портосом и Арамисом. Нет сомнения, что эта разлука, казавшаяся ему только неприятной, превратилась бы для него в предмет существенного беспокойства, если б он мог предугадать неведомые опасности, которые его окружали.
Тем не менее 10 сентября 1627 года он благополучно прибыл в лагерь, расположенный под Ла-Рошелью.
Положение не изменилось: герцог Бекингем и его англичане, хозяева острова Ре, продолжали осаждать, хотя и безуспешно, крепость Сен-Мартен и форт Ла-Пре; военные действия против Ла-Рошели открылись два-три дня назад, поводом к чему послужил новый форт, только что возведенный герцогом Ангулемским близ самого города.
Гвардейцы во главе с Дез’Эссаром расположились во францисканском монастыре.
Однако, как мы знаем, д’Артаньян, поглощенный честолюбивой мечтой сделаться мушкетером, мало дружил со своими товарищами; поэтому он оказался в одиночестве и был предоставлен собственным размышлениям.
А были они не из веселых. За те два года, которые прошли со времени его приезда в Париж, он неоднократно оказывался втянутым в политические интриги; личные же его дела, как на поприще любви, так и карьеры, мало подвинулись вперед.
Если говорить о любви, то единственная женщина, которую он любил, была г-жа Бонасье, но она исчезла, и он все еще не мог узнать, что с ней сталось.
Если же говорить о карьере, он, несмотря на свое невысокое положение, сумел нажить врага в лице кардинала, то есть человека, перед которым трепетали самые высокие особы королевства, начиная с короля.
Этот человек мог раздавить его, но почему-то не сделал этого. Для проницательного ума д’Артаньяна подобная снисходительность была просветом, сквозь который он прозревал лучшее будущее.
Кроме того, он нажил еще одного врага, менее опасного — так, по крайней мере, он думал, — но пренебрегать которым все же не следовало, как говорило ему его чутье. Этим врагом была миледи.
Взамен всего этого он приобрел покровительство и благосклонность королевы, но благосклонность королевы являлась по тем временам только лишним поводом для преследований, а покровительство ее, как известно, было очень плохой защитой: доказательством служили Шале и г-жа Бонасье.
Итак, единственным подлинным приобретением за все это время был алмаз стоимостью в пять или шесть тысяч ливров, который д’Артаньян носил на пальце. Но опять-таки этот
Мы упомянули о камешках, которые он топтал ногами, по той причине, что, размышляя обо всем этом, д’Артаньян одиноко брел по живописной тропинке, которая вела из лагеря в деревню Ангутен. Занятый своими размышлениями, он очутился дальше, чем предполагал, и день уже начинал склоняться к вечеру, когда неожиданно при последних лучах заходящего солнца ему показалось, что за изгородью блеснуло дуло мушкета.
У д’Артаньяна был зоркий глаз и острый ум; он понял, что мушкет не пришел сюда сам по себе и тот, кто держит его в руке, прячется за изгородью отнюдь не с дружескими намерениями. И он решил дать тягу, как вдруг на противоположной стороне дороги, за большим камнем, он заметил дуло второго мушкета.
Очевидно, это была засада.
Молодой человек взглянул на первый мушкет и не без тревоги заметил, что он опускается в его направлении. Как только дуло мушкета остановилось, д’Артаньян бросился ничком на землю. В эту самую минуту раздался выстрел, и он услышал свист пули, пролетевшей над его головой.
Надо было торопиться. Д’Артаньян быстро вскочил на ноги, и в ту же секунду пуля из другого мушкета разметала камешки в том самом месте дороги, где он только что лежал лицом вниз.
Д’Артаньян был не из тех безрассудно храбрых людей, которые ищут нелепой смерти, только бы о них могли сказать, что они не отступили; к тому же здесь и неуместно было говорить о храбрости: д’Артаньян попросту попался в ловушку.
"Если будет третий выстрел, — подумал он, — я погиб!"
И он помчался в сторону лагеря с быстротой, которая отличала жителей его страны, славившихся своим проворством. Однако, несмотря на всю стремительность его бега, первый из стрелявших успел снова зарядить ружье и выстрелил во второй раз, причем так метко, что пуля пробила фетровую шляпу д’Артаньяна, отлетевшую шагов на десять.
У д’Артаньяна не было другой шляпы, поэтому он на бегу поднял свою, запыхавшийся и очень бледный прибежал к себе, сел и, никому ничего не сказав, опять предался размышлениям.
Это происшествие могло иметь три объяснения.
Первое — и самое естественное — это могла быть засада ларошельцев, которые были бы весьма не прочь убить одного из гвардейцев его величества: во-первых, для того, чтобы иметь одним врагом меньше, а во вторых, у этого врага мог найтись в кармане туго набитый кошелек.
Д’Артаньян взял свою шляпу, осмотрел отверстие, пробитое пулей, и покачал головой. Пуля была пущена не из мушкета — она была пущена из пищали. Меткость выстрела с самого начала навела его на мысль, что он был сделан не из обычного оружия; пуля оказалась некалиберной, и, следовательно, это была не военная засада.