Три мушкетера
Шрифт:
— Затем королева вернулась?
— Да, но лишь для того, чтобы взять ларчик розового дерева, украшенный ее монограммой, с которым она и удалилась.
— А когда она вернулась, ларчик был при ней?
— Нет.
— Знает ли госпожа де Ланнуа, что находилось в ларце?
— Да. Алмазные подвески, подаренные королеве его величеством.
— И вернулась она без этого ларца?
— Да.
— Госпожа де Ланнуа полагает, следовательно, что королева отдала ларец герцогу Бекингему?
— Она в этом убеждена.
— Почему?
— Днем госпожа
— И тогда королева?..
— Королева, густо покраснев, сказала, что накануне сломала один из подвесков и отправила его в починку к ювелиру.
— Нужно зайти к королевскому ювелиру и узнать, правда это или нет.
— Я уже был там.
— Ну и что же? Что сказал ювелир?
— Ювелир ни о чем не слыхал.
— Прекрасно, Рошфор! Не все еще потеряно, и кто знает, кто знает… все, может быть, к лучшему.
— Я ни на мгновение не сомневаюсь, что гений вашего высокопреосвященства…
— …исправит ошибки своего шпиона, не так ли?
— Я как раз собирался это сказать, если бы ваше высокопреосвященство позволили мне договорить до конца.
— А теперь… известно ли вам, где скрывались герцогиня де Шеврез и герцог Бекингем?
— Нет, монсеньер. Мои шпионы не могли сообщить никаких точных сведений на этот счет.
— А я знаю.
— Вы, монсеньер?
— Да. Во всяком случае, догадываюсь.
— Желает ли ваше высокопреосвященство, чтобы я приказал арестовать обоих?
— Поздно. Они, должно быть, успели уехать.
— Можно, во всяком случае, удостовериться…
— Возьмите с собой десять моих гвардейцев и обыщите оба дома.
— Слушаюсь, монсеньер.
Рошфор поспешно вышел.
Оставшись один, кардинал после минутного раздумья позвонил в третий раз.
В дверях появился все тот же офицер.
— Введите арестованного! — сказал кардинал.
Господина Бонасье снова ввели в кабинет. Офицер по знаку кардинала удалился.
— Вы обманули меня, — строго произнес кардинал.
— Я? — вскричал Бонасье. — Чтобы я обманул ваше высокопреосвященство!..
— Ваша жена, отправляясь на улицу Вожирар и на улицу Лагарп, заходила вовсе не к торговцам полотном.
— К кому же она ходила, Боже правый?
— Она ходила к герцогине де Шеврез и к герцогу Бекингему.
— Да… — произнес Бонасье, углубляясь в воспоминания, — да, верно, ваше высокопреосвященство правы. Я несколько раз говорил жене: странно, что торговцы полотном живут в таких домах — в домах без вывесок. И каждый раз жена моя принималась хохотать. Ах, монсеньер, — продолжал Бонасье, бросаясь к ногам его высокопреосвященства, — вы и в самом деле кардинал, великий кардинал, гений, перед которым преклоняются все!
Сколь ни ничтожно было торжество над таким жалким созданием, как Бонасье, кардинал все же один миг наслаждался им.
Затем, словно внезапно осененный какой-то мыслью, он с легкой улыбкой, скользнувшей по его губам,
— Встаньте, друг мой, — сказал он. — Вы порядочный человек.
— Кардинал коснулся моей руки, я коснулся руки великого человека! — вскричал Бонасье. — Великий человек назвал меня своим другом!..
— Да, друг мой, да! — произнес кардинал отеческим тоном, которым он умел иногда говорить, тоном, который мог обмануть только людей, плохо знавших Ришелье. — Вас напрасно обвиняли, и поэтому вас следует вознаградить. Вот, возьмите этот кошель, в нем сто пистолей, и простите меня.
— Чтобы я простил вас, монсеньер! — сказал Бонасье, не решаясь дотронуться до мешка с деньгами — вероятно, из опасения, что все это только шутка. — Вы вольны были арестовать меня, вольны пытать меня, повесить, вы наш властелин, и я не смел бы даже пикнуть. Простить вас, ваше высокопреосвященство! Подумать страшно!
— Ах, любезный господин Бонасье, вы удивительно великодушны! Вижу это и благодарю вас. Итак, вы возьмете этот кошель и уйдете отсюда не слишком недовольный.
— Я ухожу в полном восхищении.
— Итак, прощайте. Или лучше до свидания, ибо, я надеюсь, мы еще увидимся.
— Когда будет угодно вашему высокопреосвященству! Я весь к услугам вашего преосвященства.
— Мы будем видеться часто, будьте спокойны. Беседа с вами доставила мне необычайное удовольствие.
— О, ваше высокопреосвященство!..
— До свидания, господин Бонасье, до свидания!
И кардинал сделал знак рукой, в ответ на который Бонасье поклонился до земли. Затем, пятясь задом, он вышел из комнаты, и кардинал услышал, как он в передней что есть мочи завопил: "Да здравствует монсеньер! Да здравствует его высокопреосвященство! Да здравствует великий кардинал!"
Кардинал с улыбкой прислушивался к этому шумному проявлению восторженных чувств мэтра Бонасье.
— Вот человек, который отныне даст себя убить за меня, — проговорил он, когда крики Бонасье заглохли вдали.
И кардинал с величайшим вниманием склонился над картой Ла-Рошели, развернутой, как мы уже говорили, у него на столе, и принялся карандашом вычерчивать на ней линию знаменитой дамбы, которая полтора года спустя закрыла доступ в гавань осажденного города. Он был целиком поглощен своими стратегическими планами, как вдруг дверь снова раскрылась и вошел Рошфор.
— Ну как же? — с живостью спросил кардинал, и быстрота, с которой он поднялся, указывала на то, какое значение он придавал поручению, данному им графу.
— Вот как обстоит дело, — ответил граф. — В домах, указанных вашим высокопреосвященством, действительно проживала молодая женщина лет двадцати шести— двадцати восьми и мужчина лет тридцати пяти — сорока. Мужчина прожил там четыре дня, женщина — пять. Женщина уехала сегодня ночью, а мужчина — утром.
— Это были они! — воскликнул кардинал и, взглянув на стенные часы, добавил: — Сейчас уже поздно посылать за ними погоню — герцогиня уже в Туре, а герцог Бекингем в Булони. Придется настигнуть его в Лондоне.