Три розы
Шрифт:
– Но как выбраться нам отсюда?
– Как выбраться? Вначале я подумал, что, если только нас не возжелают уморить голодом или умертвить как-то иначе, мы попросту дождемся, пока грейсфрате направит на наши поиски еще один корабль. Но потом я решил, что на месте монахов поступил бы вот как: захватил бы «Вепрь», что должен вернуться за нами, потопил бы и отослал бы грейсфрате Баффельту письмо: что корабль-де с посланниками вашими на пути домой волею господней утоп вместе со всеми, кто был на борту его… Так что нам один выход – искать скорейшего спасения. У нас не отняли оружия, не сделали обыска – стало быть, будут держать здесь взаперти,
Но придумать ничего не получилось. Протолковав впустую несколько часов, а может, и куда меньше – время в темноте и пустоте текло необычайно медленно, – узники наконец прекратили разговоры и уснули на скудных соломенных постелях.
Бодрствовал лишь Бофранк. Закинув руки за голову, он смотрел в потолок – вернее сказать, туда, где оный обязан был находиться, ибо тьма обнимала собой все.
В который уже раз почувствовал себя субкомиссар жалкой игрушкой. Или судьба его так предначертана, что всегда будут играть им то Броньолус, то Баффельт, то еще бог весть кто? В ту пору как Бофранк ехал в северный поселок расследовать жуткие убийства, менее всего полагал он, чем все обернется. Всего и надо было, что подписать должные бумаги, как просил грейсфрате Броньолус, да исполнить обязанности свои на суде. Ведь ничего не изменилось, хотя и бежал Бофранк через горные шахты. Поселяне, обвиненные в убийствах и сношениях с дьяволом, сожжены, а Бофранк через то приобрел постоянные душевные мучения и растерял нехитрое здоровье свое… а что обрел? Пьяницу-шарлатана в приятели? Бесспорно, Альгиус человек любопытный, но еще год назад – да что там, полгода! – Бофранк не пустил бы его на порог и не ответил бы на поклон…
Общаться с чернью – что может быть позорнее для высокого чиновника Секуративной Палаты, притом сына университетского декана? А вышло, что в приятели Бофранк записал себе не токмо Альгиуса, а и бывшего разбойника Оггле Свонка, и Акселя, который совсем недавно чистил ему сапоги… С одной стороны, ко всем им благоволили и Проктор Жеаль, и юный Мальтус Фолькон, но друг Жеаль – всего лишь сын ювелира, пусть и богатого, но меж тем невысокого происхождения, а Мальтус юн и несведущ в делах жизненных.
Однако выбирать не приходилось. И Бофранк с неожиданной теплотой подумал, что толкователь мог бы сейчас преспокойно пьянствовать в харчевнях подле Четырех Башен да залезать под юбки к смазливым горожанкам, однако ж сидит сейчас под замком вместе с субкомиссаром и ничуть при том не унывает…
С этими мыслями Бофранк и заснул, а снилось ему то, чего не снилось уже много дней, – памятник герцогу Энрадеру, кроваво-красная луна над городом, корявая палка и ночной горшок заместо оружия и, конечно, жуткие кошки.
Как живые становятся мертвыми, так и из мертвых обратно получаются живые и блуждают по различным телам сообразно достоинству своих нравов.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,
в
Как правило, в темноте и тишине человек совершенно не ориентируется во времени, а соответственно и предаваться сну может крайне долго.
Когда Хаиме Бофранк проснулся, то вначале не вполне осознал, где находится. Члены его затекли от неудобного лежания, шпага откатилась в сторону, и он с трудом нащупал ее рукою; также ощупью он нашарил спички и зажег одну, дабы осмотреться.
За прошедшее время ничего вокруг не изменилось. Спутники субкомиссара спали кто как на охапках соломы, лишь монах-узник бодрствовал. Бофранк поднял клочок соломы и поднес к огню; когда солома занялась, он положил ее на пол и пересчитал оставшиеся спички – таковых оставалось лишь полтора десятка без одной. Пока огонь не угас, Бофранк отворотился от монаха, к которому полного доверия все ж не имел, и наскоро провел ревизию всего, что имелось с собою.
Помимо упомянутых уже спичек, снаряженных патронов для пистолета и разных мелочей, без каковых Бофранк обыкновенно не мог обходиться в дороге, он обнаружил подарок Гаусберты – фигурку кошки.
– Вы сами поймете, как ее использовать, – сказала тогда девушка. Маленький костер погас, а Бофранк все сидел, сжимая в кулаке вырезанную из дерева фигурку.
– Хире Бофранк, – позвал его монах.
– Что вам угодно, брассе Эмон?
– Пока все спали, у двери поставили еду, хире Бофранк.
– Значит ли это, что прошел один день?
– Ничуть. Вероятно, они не хотят, чтобы узники здесь могли определять время по приносимым трапезам, оттого приносят пищу в разное время и с разными промежутками. Я довольно скоро понял это, ибо тоже пытался вести календарь таким образом.
Бофранк помнил, где находится дверь, и, спрятав подарок Гаусберты, двинулся туда, выставив перед собою руки, пока не уперся в холодное дерево. Нащупал он и заслонку, через которую подавали еду, – она находилась примерно на уровне колен и свободно болталась на ременных петлях, но в открывавшееся отверстие также не поступало света – в коридоре за дверью не горел ни один факел.
Нашарив большое блюдо с едою и кувшин, субкомиссар вернулся к стене. Монахи не стали идти противу своих правил – на блюде лежали куски сухой рыбы, совершенно безвкусные и чрезвычайно твердые, и мало чем отличавшиеся от них по крепости сухари. На каждого узника полагалось по сухарю и по кусу рыбы, в кувшине же оказалась вода, чуть затхлая и слегка солоноватая на вкус.
К Бофранку довольно резво подполз монах и, получив свою порцию, вернулся в угол. Субкомиссар слышал, как он там чавкает и шуршит соломою, как бормочет что-то себе под нос, и заключил, что бедняга за время заточения все же несколько повредился в рассудке.
Сам же Бофранк съел рыбу и хлеб, сделал несколько больших глотков воды (тут некстати припомнилось пиршество в «Королевском горне») и вернулся к размышлениям, порожденным кошачьей фигуркой. Не наступило ли то время, когда недурно ему воспользоваться подарком?
И тут само собою в голову пришло:
– Именем Дьявола да стану я кошкой Грустной, печальной и черной такой, Покамест я снова не стану собой…Уж не это ли имела в виду девушка? Она ведала, что Бофранку известны слова обращения…