Три сердца
Шрифт:
«Да, — приняла, наконец, она решение. — Прежде всего я должна рассказать обо всем ему. Мне перед самой собой нужно быть честной».
— Касенька, драгоценная моя, — допытывался Гого, — тебя что-то беспокоит?
Она покачала головой.
— Это не беспокойство, Гого, это — трагедия.
Больше слов он испугался выражения ее глаз. Ему казалось, что он знал каждый оттенок и настроение этих любимых глаз, но сейчас разглядел в них что-то совершенно новое: боль, отчаяние, жалость.
— Ты пугаешь меня,
Гого понял, что произошло что-то ужасное. Воображение подсказывало самые невероятные ситуации. Вот через минуту самое дорогое в мире для него существо скажет, что любит кого-то другого или что кто-то соблазнил ее и она ждет ребенка… А, может, он уже есть и где-то спрятан…
Он чувствовал всю нелепость, всю гнусность своих домыслов и одновременно подсознательно понимал, что узнает нечто непредсказуемое и даже страшное.
Кейт отложила ракетку.
— Пойдем, — обратилась она к Гого. — Пойдем в парк. Я хочу с тобой поговорить.
— Хорошо. Только ответь мне на один вопрос: то, о чем ты хочешь мне сказать, касается тебя… твоих чувств, твоих планов?
— Нет, Гого, это касается тебя, а меня лишь косвенно.
Он с облегчением вздохнул и улыбнулся.
— Слава Богу! Так пошли.
Гого был уверен, что речь пойдет о каких-то сплетнях. Должно быть, вчера ей наговорили глупостей, возможно, о кассирше из Жуан-ле-Пинс. Но у него есть оправдание — тогда он не знал Кейт. По отношению к той девушке он был достаточно порядочен: платил ей алименты, и она могла жить в полном достатке. Да что там, могла и замуж еще выйти, а за ее истерику он не в ответе. Только глупость руководила ею, когда она выстрелила в ту итальянку. И по той же глупости она покончила с собой.
Они шли широкой липовой аллеей, но свернули влево, где под старым дубом стояла скамья. С давних времен дуб прозвали Маршалом Черного Пруда. Казалось, что с высокого берега он господствовал над огромным прудом, который неподвижной гладью лежал под ним. Пруд был очень глубокий и илистый, заросший старыми корнями и водорослями. Его не очищали умышленно, оставляя в полудиком состоянии. Впрочем, это было и нерентабельно из-за дна: рыбу, пойманную в нем, нельзя было употреблять в пищу, она пахла болотом.
Со скамейки под могучим дубом открывался чудесный вид на кущи старых берез и грабов на противоположной стороне и на обрывистый холм с белой часовенкой. Скамейка имела еще и те достоинства, что стояла вдалеке от посещаемых мест парка, и никто незамеченным не мог приблизиться к ней.
Они шли молча и, не нарушая молчания, сели. Лишь спустя какое-то время заговорила Кейт:
— Гого, ты должен мне пообещать, что рассказанное мною ты воспримешь спокойно.
— Можешь быть уверена, Кейт.
— Так вот, я начну с того, о чем я еще ни с кем не говорила. Ты — первый. Я верю тебе, но в данном случае не это важно.
— Я слушаю, Кейт.
— Вчера вечером умерла Михалинка Зудрувна, и, как тебе известно, я присутствовала при ее кончине.
— Да, Кейт, я знаю.
— Перед смертью она призналась мне…
Низкий глубокий голос Кейт сорвался и стал почти суровым.
— Она призналась, что считающийся ее сыном Матей Зудра на самом деле не является ее сыном. Он — совсем другой человек.
Гого заинтересовался.
— Так, и кто же он?
Мертвенная бледность покрывала лицо Кейт.
— Он — граф Роджер Тынецкий.
— Не понимаю.
— Он является графом Роджером Тынецким, сыном Маурицио Тынецкого и Матильды Тынецкой. И это их единственный сын.
Гого смотрел на нее с таким выражением лица, точно общался с умалишенной.
— Извини, пожалуйста, Кейт, — произнес он мягко, — не хочешь ли ты сказать, что Матей — сын моих родителей.
— Да, Гого, единственный.
Он рассмеялся.
— Хорошенькая шутка! Так кто же в таком случае я? Она, случайно, не сказала этого тебе?
Веселая улыбка играла на его лице.
— Разумеется, сказала. Ты — ее сын, Матей Зудра.
— Я?!. Я?! — Гого разразился громким безудержным смехом. — Я — Зудра?.. Ха… ха… ха. Прости, Кейт. Ха… ха… ха. Извини, но я не могу удержаться… Моя дивная, моя любимая Касенька… И это тебя так встревожило? Какая глупость! Ха… ха…
— Это не глупость, Гого, это — правда.
В ее тоне звучала такая убежденность, что он даже удивился.
— Как могла ты поверить такой нелепости!
— Люди на смертном одре не говорят нелепостей.
— Значит, бредят, — заявил он почти со злобой, разозлившись, что такая интеллигентная девушка, как Кейт, приняла всерьез этот вздор. — Бредят, у них появляются галлюцинации. Эта добрейшая женщина понарассказывала тебе сказок, а ты…
— Гого, — перебила его Кейт. — Я не так наивна, как ты думаешь. И я не начинала бы этого разговора, не затрагивала бы этой темы, если бы не знала, если бы не была абсолютно уверена, что Михалинка сказала правду.
Роджер попытался успокоиться. Кейт рассказывала эту абсурдную историю так серьезно, что следовало с такой же серьезностью убедить, что ее ввели в заблуждение. Овладев собой, он спросил:
— Отсюда вытекает, что меня и Матея заменили?
— Да.
— И кто же это сделал?
— Она, Михалинка, твоя настоящая мать.
— Прошу тебя, не называй ее моей матерью… Потом будешь краснеть, когда вспомнишь об этом. А ты не задумывалась, как она могла это сделать?
— Очень просто. Ты, наверное, забыл, что она кормила двух младенцев одного возраста. И ей захотелось своему сыну обеспечить лучшую судьбу. Вот она и поменяла вас местами.