Три сердца
Шрифт:
Ирвинг взглянул на него, но ничего не сказал. Ему в голову пришла нелепая мысль: не связана ли потеря портсигара Али-Бабой каким-то образом с враньем Гого? Как же в первую минуту он ругал себя за это некрасивое и неправдоподобное предположение, но потом вспомнил, что когда-то в «Мулен Руж» Гого ночью заложил гардеробщику, который нелегально занимался такими операциями, свой перстень с бриллиантом.
Мысль была столь навязчива, что он решил тотчас же проверить ее. Придумав какой-то предлог, он вышел и отправился в «Мулен Руж». Кабаре только открыли, и там
— О, пан барон, вы сегодня к нам рано.
— У меня есть к вам дело, — ответил Ирвинг.
— Ко мне? Я к вашим услугам.
Ирвинг колебался.
— Это весьма конфиденциально.
— Вы можете положиться на меня, — убедительно заявил гардеробщик. — Как камень в воду.
— Меня интересует, не оставлял ли вчера кто-нибудь у вас… золотой портсигар?
Глаза гардеробщика подозрительно сузились.
— Нет, пан барон. Откуда, у меня же не ломбард.
Ирвинг с облегчением вздохнул и уже свободно сказал:
— Жаль, один из моих приятелей, подвыпив, оставил где-то свой портсигар, а где именно — вспомнить не может. Он попросил меня выкупить, и мне подумалось, что он, возможно, у вас.
— Извините, пан барон. Если так, если пан Зудра посвятил вас в эту тайну, то меня данное слово уже не обязывает хранить тайну. Действительно, пану Зудре вчера требовались деньги, и он продал мне свой портсигар.
Ирвинг онемел. Ему стало так гадко на душе, что он стыдился посмотреть гардеробщику в глаза. Кое-как собравшись с мыслями, он сказал:
— Не имеет значения, оставил или продал. Во всяком случае, он был пьян и сейчас хочет вернуть его. Вы должны мне отдать, вы обязаны.
— Но, пан барон, я же ничего плохого не сделал. Каждому можно покупать, или это грех? Я согласен вернуть, но не могу потерять деньги, заплатив восемьсот злотых, пан барон.
— Я дам вам тысячу.
Гардеробщик расплылся в улыбке.
— Я бы остался в убытке, пан барон.
— Так сколько вы хотите?
— Это дорогая вещь. Я был сегодня у ювелира. Портсигар стоит как минимум полторы тысячи.
— Но вы же заплатили восемьсот.
— Я не разбираюсь в этом и рисковал. Если бы оказалось, что он стоит меньше, я бы не посмел сказать пану Зудре о возвращении разницы.
— Я дам вам тысячу сто.
Гардеробщик низко раскланялся.
— Если вы решите дать мне тысячу двести злотых, тогда я не буду обижен.
— Хорошо, — сжал губы Ирвинг, — принесите его.
— Сию минуту, ваша милость.
Открыв каморку при гардеробе, он исчез. Спустя несколько минут вернулся с портсигаром, который принадлежал Залуцкому. Отсчитав двенадцать банкнот по сто злотых, Ирвинг сказал:
— Разумеется, об этом никто не должен знать.
— Да-да, пан барон. Спасибо, ваша милость. Мое почтение, ваша милость.
Ирвинг откланялся и вышел. Оказавшись в машине, он еще долго не мог
Однако это лишило бы его возможности видеться с Кейт. На такой шаг Ирвинг не пошел бы ни за что на свете. А может…
У него мелькнула мысль: а она, узнав, что Гого совершил кражу, могла бы оставаться его женой, жить с ним под одной крышей, не захотела бы развестись? Правда, любящая женщина умеет прощать мужчине даже преступление, но Ирвинг, наблюдая за ними, уже давно, несмотря на ее заверения, перестал верить Кейт, что она любит мужа.
Щеки Ирвинга покрылись румянцем.
«Будет свободна, будет свободна», — подумал он и сжал в кармане портсигар, небольшую безделицу, которая, однако, открывала ему перспективы безграничного счастья.
Зная пани Кейт, он был уверен, что она не простит мужу этот поступок. Она принадлежала к тому типу людей, кто не идет на компромиссы с моралью, поэтому она бы оставила Гого, а он вынужден был бы согласиться на развод. И тогда, может, не сразу, может, через несколько лет… Сердце билось гулко и часто, руки дрожали, когда он прикуривал папиросу. Затянувшись раз-другой, он решительным движением выбросил папиросу и нажал стартер.
Тем временем в ресторане «Под лютней» компания увеличилась. Пришли кинорежиссер Млотиньский, известный путешественник Бойнарович, молодой граф Чумский и, наконец, встреченный громкой овацией и смехом Гого. Посыпались шутки по поводу его побега из дому.
— Уверяю вас, — гремел Тукалло, — что он спускался через окно по веревочной лестнице, втихаря. Это делается очень просто: прежде всего, деликатно зеваешь, потом говоришь: «Па, женушка, па». Потом часок затаенного ожидания, а затем берешь ботинки в зубы и на четвереньках к двери или к окну. Пан Фелиньский тридцать лет иначе дом не покидал, а когда овдовел и мог выходить нормально, привычка, сложившаяся за годы жизни, победила. Семья — это чудесная находка, только необходимо полюбить выходить на четвереньках.
Гого смеялся вместе со всеми.
— Моя система оригинальнее, — уверял Гого, — я выхожу на руках.
— Еще вопрос, что лучше — выходить на четвереньках или на четвереньках возвращаться? — воскликнул Чумский.
— Первое — необходимость, второе — удовольствие, — сказал Стронковский.
— О, возвращаться! Никто уже не будет проделывать это так элегантно, как покойный профессор Хробацкий, — махнул рукой Тукалло. — По моему мнению, это был самый элегантный человек в Варшаве. Он один не запятнал себя никогда, надев к фраку лакированные башмаки. Одевался он исключительно в Лондоне и спал с моноклем в глазу. За едой был потрясающ. Да он трупы препарировал так мастерски, точно это запеченная утка!