Три сердца
Шрифт:
— Ага, и это уже мешает тебе!
— Вовсе нет, — пожала она плечами, — только то, что ты называешь жертвой, ни в коей мере не является таковой для меня.
— А для кого же?
— Не знаю, только не для меня. Разве я прошу тебя отказываться от твоих удовольствий?
— Не просишь, — согласился он и добавил с сарказмом. — Не изволишь просить, не желаешь снисходить до просьбы.
В ее глазах промелькнуло гневное выражение, но ответила она со своей обычной сдержанностью:
— Я не прошу тебя потому, что меня это не интересует.
— Естественно. Как же могут
Кейт молчала.
— У тебя нет сердца. Ты холодна как лед. Вот и все. Я мог бы умереть, а ты бы и слезинки не уронила.
Она взглянула на него и серьезно сказала:
— Каждый человек, я полагаю, имеет определенный запас слез, и если он использовал их при других обстоятельствах, не нужно удивляться, что запас иссяк.
— Ага! — выкрикнул Гого. — Значит, следует понимать, это я выдавил из тебя все слезы? Ну, знаешь, это уже похоже на насмешку. Выходит, я такой плохой человек, такой никудышный муж, подлец, словом, самый худший, да? Обижаю тебя, притесняю, позорю, не так ли? Отвечай!!! Прошу тебя, ответь!
— Я никогда этого не говорила.
— Но ты так думаешь.
— Это лишь твое предположение.
— Убежденность, — поправил он.
— Беспочвенная.
— Но правдивая. О, моя дорогая, ты совсем не знаешь жизни, ты не знаешь людей! Сколько женщин завидует тебе, мечтая иметь такого мужа, как я, мужа с моими недостатками и пороками. Уверяю тебя, что только в твоих глазах я достоин презрения. Есть много людей значительно хуже меня.
— Не сомневаюсь в этом, но я никогда не думала о тебе с презрением.
— Ты считаешь меня таким толстокожим, что я этого не чувствую?
— Скорее наоборот, я думаю, что ты отличаешься чрезмерной впечатлительностью и склонностью внушать себе несуществующие вещи. Я не давала тебе повода для подобных домыслов. Однако если считаешь, что я проявила какую-нибудь бестактность, что надлежащим образом не исполняю свои обязанности, которые взяла на себя, став твоей женой, сделай замечание и можешь мне поверить, что…
— О, нет, нет, — прервал он ее. — У меня нет никаких замечаний, никаких упреков, и ты это прекрасно знаешь. Я не говорю о каких-то деталях и конкретных вещах. Ты дьявольски чуткая, совершенная. Да, ты сумела из всего сделать машину для пыток. Да, да, потому что ты мучаешь меня, издеваешься надо мной своим совершенством, ты изощренно выполняешь свои о-бя-зан-но-сти! Обязанности… Да для тебя даже поцелуи стали обязанностью! О! Нужно быть слепым, чтобы не замечать этого.
Она покачала головой.
— Я не понимаю, чего ты хочешь, цепляясь к моим словам.
— К словам, которыми ты живешь, которыми ты наполняешь наш дом, которыми ты отравляешь наш воздух. Обязанности! Что за продуманная жестокость! Ты говоришь, что не даешь мне малейшего повода для недовольства. Это правда, не может идти речь о неудовлетворенности, но лишь об отчаянии. Если бы я не любил тебя, то радовался бы сложившейся ситуации. Чего больше можно пожелать! Но я люблю тебя, неужели ты не понимаешь, что люблю, что ради тебя я отказался от всего?
— От чего ты отказался? — спросила холодно Кейт.
— Наследства, титула, фамилии, положения
— Ты должен был сделать это.
— Вовсе нет! Не должен, — заявил он, ударив кулаком по столу. — Так вот знай, что не должен и что у меня был иной выход. Я боюсь, что ты доведешь меня до того, что я буду жалеть, что не поступил иначе. Ты презираешь меня, испытываешь ко мне отвращение из-за того, что я не работаю и не зарабатываю. Но я не умею работать и не хочу! Меня этому не научили, а научили быть паном, понимаешь?! Паном! Богачом! И сейчас, когда я беден, когда ради тебя и из-за тебя я стал нищим, я ничего не могу поделать, не могу помочь сам себе. Я не знаю, кто я и кем должен быть. Значит, я — ничто. Для тебя это безразлично, а для меня — трагедия. Быть ничем!
Кейт пожала плечами.
— Миллионы людей оказываются в значительно худшей ситуации и находят в себе достаточно здравого смысла и силы воли, чтобы приспособиться к ней, чтобы самостоятельно добиться подобающего положения в обществе.
— Но у меня нет ни здравого смысла, ни силы воли! И что же, прикажешь мне повеситься?
— Я посоветую тебе сейчас пойти спать. Ты выпил слишком много и говоришь очень громко.
— Я могу у себя дома говорить так, как мне нравится!
— Можешь, но не нужно.
— Эх ты! Ты! Вечно трезвое совершенство! — прокричал он с отвращением и с размаху швырнул на пол рюмку с вином, которую держал в руке.
Стекло разлетелось во все стороны, брызги вина оставили темные пятна на обоях.
После минутного молчания Кейт сказала таким тоном, будто ничего не произошло.
— Я устала. Уже около двух. Спокойной ночи, Гого.
Она приблизилась к нему и подставила щеку для поцелуя. Он смотрел на нее с ненавистью и неожиданно взял за плечи двумя руками, а потом изо всей силы сжал пальцы, впиваясь в ее хрупкое тело.
Кейт побледнела от боли, но не издала даже звука.
— Спокойной тебе ночи, — повторила, не изменив голоса.
Он довольно сильно оттолкнул ее от себя, так, что она покачнулась, и прошипел сквозь зубы:
— Ненавижу тебя, ненавижу! — и выбежал из комнаты.
Кейт прислонилась к стене. Ее била дрожь, ноги подгибались. Она опустилась на стул, стоявший рядом, и неподвижно, точно изваяние, еще долго сидела. Постепенно справившись со слабостью, встала, погасила свет и пошла к себе в спальню. Едва успела лечь, как пришел Гого и бросился на колени, целуя ее руки, ноги, волосы. Он плакал, и она чувствовала на губах соленый привкус его слез, а еще омерзительный запах алкоголя.
Наконец, измученный, он уснул на ее постели. Кейт осторожно встала и вышла из комнаты. В кабинете она придвинула кресло к батарее и в нем провела без сна остаток ночи.
Ранним утром, убирая в ванной комнате, она увидела в зеркале свои плечи: на них отчетливо были видны большие синие пятна, следы рук Гого.
ЧАСТЬ IV
В день именин Кейт, двадцать пятого ноября, среди многих цветов доставили и небольшую корзину с карточкой, заполненной мелким разборчивым почерком.