Три сердца

Доленга-Мостович Тадеуш

— Вы вернулись? — удивленно спросила она. — Только что мне ответили, что вас еще нет.

— Все верно, я ведь звоню с вокзала, чтобы сообщить, что привез портрет нашей прабабки, который висел в вашей комнате в Прудах. Я подумал, что не имеет смысла везти его в гостиницу, и мог бы по дороге доставить прямо к вам, если, конечно, не помешаю в такой неподходящий для визитов час.

— Портрет… Вы так добры, но поверьте, я говорила о том, что он дорог мне, не для того, чтобы вы привезли его.

— Как

вы можете, пани Кейт, думать так. Для меня это лишь возможность сделать для вас что-нибудь приятное, хоть и незначительное.

— Очень значительное. Приезжайте, пожалуйста. Я приготовлю завтрак.

Спустя четверть часа он был уже у них. При встрече ей не удалось скрыть своих чувств. Когда распаковали сверток и Роджер сел завтракать, она спросила:

— Вы еще ни с кем не встречались по приезде?

— Нет. Я только успел забежать к парикмахеру и позвонить вам.

— Значит, и по телефону не разговаривали ни с кем?

— Нет! — удивился он. — Но почему вы спрашиваете?

Она подвинула чашку и, наливая кофе, сказала:

— Мне помнится, вам немного молока?

— Да-да, очень мало, пожалуйста. Спасибо.

Роджер размешал сахар и заметил:

— Вы чем-то взволнованы. Должно было произойти что-то важное.

— Да-да, — согласилась она, глядя ему в глаза. — Хотя я ничего не сделала, ничего не создала, а радуюсь, как Создатель, который с удовлетворением смотрит на свое творение в седьмой день.

Рука Тынецкого с чашкой застыла в воздухе.

— А как… как у вас возникло такое сравнение?

— О, это после вчерашнего вечера, — сказала Кейт, стараясь придать голосу тон безразличия. Сейчас она была совершенно уверена, что автором романа был он. — Собралась но обыкновению компания, и Полясский читал произведение неизвестного автора. Как раз в нем и было это сравнение, а назывался роман «День седьмой».

Лицо Роджера становилось все бледнее, голос его слегка дрожал, когда он спросил:

— Зачем же пан Полясский читал? Наверное, ему хотелось развлечь присутствующих?

Движением головы она возразила ему.

— Нет, пан Роджер, он хотел похвастаться, похвастаться открытием нового большого таланта. — И повторила: — Да-да, нового большого таланта.

Роджер сидел неподвижно с закрытыми глазами, с какими-то застывшими чертами лица, и в этом состоянии он напоминал изваяние еще больше, чем тогда в лесу после несчастного случая.

— Вы не шутите? — прошептал он, наконец.

Тогда она взяла его руку и стала лихорадочно говорить, точно боялась остановиться, объясняя, что она не шутит, что роман замечательный и произвел огромное впечатление не только на нее, но и на всех. Стронковский, Кучиминьский, Полясский, Иоланта и даже Тукалло, все не жалели восторженных слов. И Кейт повторяла все высказывания, цитировала мнения,

рассказывая, как единодушно пришли к выводу, что автор в будущем станет известным драматургом.

— А я, я, пан Роджер, я сразу догадалась, что это вы написали. Нет, не догадалась, я почувствовала, ощутила, скорее знала и была так счастлива!

Кейт уже не владела собой, не думала ни о себе, ни о том, что говорит и как говорит. Ее захлестнуло неизъяснимое, всепоглощающее и опьяняющее волнение, которого до сих пор она еще никогда не испытывала и которое лишило ее воли, точно какой-то наркотик. Она видела перед собой только его глаза с меняющейся гаммой таких глубоких чувств, что в них и дна невозможно было разглядеть, постичь их до конца. Однако, погружаясь в них, она не чувствовала никакого страха, знала, что не встретит там никакой опасности, что там, в неведомых ей глубинах, она встретит теплоту и силу, парализующую, как сон, и такие близкие и заботливые, необходимые, как и его присутствие.

Резкий звонок телефона отрезвил ее. Звонил Ирвинг, нашедший пустяковый предлог, чтобы обменяться с ней хоть несколькими словами. Вернувшись, она застала Роджера, стоявшим у окна.

— Как хорошо, — начал он, — что вы почувствовали всю важность этого для меня. Я никому не говорил о своих надеждах и стремлениях. Не рассказывал и вам, но лишь потому, что в равной степени как боялся потерпеть поражение, так и жаждал победить. А разве имел я право претендовать на вашу доброжелательность по отношению ко мне, беспокоить вас?

— Вы имели право, — произнесла она едва слышно.

— О, сколько раз мне так нужен был ваш совет, сколько раз мне хотелось, чтобы вы оценили то или и иное мое произведение. Как часто я умышленно в разговоре с вами затрагивал темы, которые становились основой какой-нибудь моей повести. И ваше мнение было для меня критерием. Благодаря вам я сблизился с обществом, в котором, как в зеркале, сумел рассмотреть и сравнить свои умственные способности и свои чувства, духовный уровень и мастерство произведений этих людей. Я не получил никакого ответа, никакой уверенности, однако это придало мне смелости сделать решительный шаг, чтобы спросить себя, кто я и буду ли кем-нибудь? Исполнятся ли хоть в незначительной степени вынашиваемые столько лет мечты?

Могу ли я, реальный я, дворовый приказчик, одержимый сумасшедшей манией величия, заподозривший в себе искру Божью и тайно, настойчиво и годами пытающийся разжечь ее в пламя, быть художником, творцом или должен остаться жалким и смешным графоманом, нулем, значение которого не изменит каприз судьбы, которая из Матейки сделала пана, потому что, должен вам признаться, я не чувствую себя Роджером Тынецким. Вы понимаете меня?

— Нет, — покачала головой Кейт, — во всяком случае не совсем.