Три сердца
Шрифт:
— Дорогие мои, я попрошу внимания, потому что для меня очень важно ваше мнение. Я держу в руках пьесу под названием «День седьмой».
— Чья? — поинтересовался Стронковский. — Твоя?
Однако ответа он не получил. Полясский откашлялся и начал читать. У него не было таланта чтеца, но читал он в хорошем темпе и достаточно выразительно. Уже после первых страниц в комнате воцарилась атмосфера заинтересованности и сосредоточенного внимания. Когда, дойдя до половины, он сделал перерыв, чтобы закурить, настроение у всех уже было такое, что никто не проронил ни слова, да и сам читающий был возбужден, лихорадочно переворачивая
Наконец Полясский закончил. Не глядя на присутствующих, он собрал листы рукописи, положил ее в портфель и закрыл его.
— Великолепно! — отозвалась первой Иоланта.
Тукалло вытянул вперед палец жестом прокурора.
— Нет, Адам, это не ты написал. Это не твой стиль.
— Что за сила слова! Какое воображение! — воскликнул, вскакивая со стула, Стронковский. — Но это лучшая пьеса из известных мне.
— Производит потрясающее впечатление, — высказался Гого.
Дрозд встал и протянул Полясскому руку.
— Поздравляю. И эта форма. Она совершенно новая у тебя. Бесподобно!
Кучиминьский молчал, и Полясский обратился к нему:
— А ты что об этом скажешь?
— Я не согласен с Дроздом. Единственное, что никуда не годится, так это форма. Не понимаю, Адам, как ты мог не заметить, что это театральная постановка.
— Разумеется! — подтвердил Тукалло. — Воплотить это произведение можно только в театре. Все строение этой вещи исключительно сценическое. Но я настаиваю, что это не твое.
Полясский усмехнулся.
— Ты прав, не мое. Это написал начинающий, он не печатался еще нигде.
— Кто он? — послышалось несколько голосов.
— Этого я не могу сказать без его разрешения.
— Но это же талант, талант чистейшей воды! — восторгался Стронковский.
— Совершенно созревший талант и самого благородного происхождения, — добавила пани Иоланта.
— Ну, положим, не совсем созревший, — возразил Кучиминьский. — В рассказе есть места, которые требуют серьезной корректуры, да и сам выбор литературного жанра не свидетельствует о зрелости автора. Это пьеса, из которой нужно сделать пьесу, но я согласен, что ты открыл не просто звезду.
Полясский поднял голову.
— Я думаю, господа, — произнес он торжественным тоном, — что открыл большого драматурга, и без колебаний могу заявить, что такого уровня в драматургии у нас не было никого после смерти Выспяньского. Это его единственное творение, насколько я знаю, но уверен, из-под его пера могут, должны выйти еще великолепные произведения.
— Я разделяю твои надежды, — согласился Тукалло. — Прежде всего меня поразило, что автор не побоялся положить в основу простые человеческие чувства: любовь, ненависть, доброту. Вот так смелость, черт возьми! Это шекспировская вера в силу собственного пера! Только лучшие во главе с Шекспиром не колебались представлять человеческие страсти в классическом стиле, чистом, без каких бы то ни было до- и надстроек, украшений, психологических петель, искусной глубины и всей той литературной галантности, которыми посредственности так скрупулезно, так умело и профессионально штопают, латают и зашивают дыры в халате своей души. Так вот,
— Но какая правда исходит от этих образов, — проговорила Иоланта. — Какая пластика хотя бы в Марте.
Все подбрасывали свои замечания, вспоминали и недостатки произведения: некоторую шероховатость стиля, провинционализм и непропорциональность фрагментов.
Только Кейт не принимала участия в разговоре. Она односложно ответила на несколько заданных непосредственно ей вопросов и молчала, полностью находясь под впечатлением «Дня седьмого» и поглощенная своим предчувствием, почти уверенностью, что автор этого романа Роджер. Она уловила развитие его мыслей, даже несколько выражений, которые уже слышала от него. Она была в восторге, а сейчас, когда эти люди вокруг нее, обычно такие требовательные, такие критичные и даже злобные, своими хвалебными замечаниями обосновывали и поддерживали ее восторг, ее охватила какая-то невероятная радость, такая, какой она еще никогда не испытывала.
Она была слишком потрясена, чтобы задумываться над причинами этой радости, возбуждения или гордости, потому что не знала в эти минуты, что берет в ней верх над иными чувствами. И до конца вечера ее согревало это дивное настроение. Когда после ужина вся компания расходилась, она спросила Полясского:
— Вы не могли бы мне назвать автора прочитанного?
Он многозначительно улыбнулся.
— Отказать вам — для меня пытка, но я должен. Вы сами поймете и захотите меня простить, но без его согласия я не могу.
— Жаль, но вы совершенно правы. Прошу извинить меня за мою настойчивость, — сказала она, протянув руку на прощание.
— Могу лишь сказать, что вы знаете автора и вам будет приятно, что я открыл в нем незаурядный талант.
Когда за ним закрылась дверь, Кейт рассмеялась. «Ей будет приятно!.. Какой забавный этот Полясский! Ей будет приятно!..» Нервно сжимая пальцы, она бесцельно бродила по комнатам, не в состоянии собрать рассыпавшихся в каком-то беспокойном и радостном танце мыслей.
«Как хорошо, что он ушел», — подумала она о Гого. Вдруг она вспомнила о стихах на поздравительных открытках. Правда, Тынецкий просил не читать их, но сейчас она не могла лишить себя этого удовольствия. Все они лежали в сундучке на шкафу в коридоре. Беспокоить Марыню в такое время не хотелось. С трудом она выдвинула в коридор стол, поставила на него стул и сняла сундучок. Открытки, к счастью, были спрятаны не очень глубоко, поэтому она быстро их нашла.
Устроившись на кровати, Кейт погрузилась в чтение. Это действительно были наивные стихи, хотя в каждом можно было найти глубокую мысль и ее оригинальное изложение. Она прочла их несколько раз и подумала: «Но почему я так радуюсь?».
Переполнявшие ее впечатления не позволили найти ответ на этот вопрос и вызвали какую-то внутреннюю заторможенность, внесли диссонанс в ее состояние.
Уснув очень поздно, Кейт спала так крепко, что даже не слышала шумного, как всегда, возвращения мужа. Утром встала с хорошим настроением и сразу же после завтрака позвонила в гостиницу, где ей сообщили, что граф еще не приехал. Но едва успела положить трубку, как зазвонил телефон.
Она сразу узнала голос Тынецкого, который извинялся за столь ранний звонок.