Триада
Шрифт:
– Не то. Как же это я? – прошептал он в сторону и тут же громко сказал, поднеся губы к самой трубке: – А знаете, что, мои дорогие? Ни к чему нам сегодня лишние слова, правда?
Счастливые крики заполнили площадь, и музыканты вскинули инструменты, нечаянно спихнув ими главу города с помоста. На его месте тут же оказался ряженый и хитро оглядел толпу, упёршись руками в бока. На его рукавах зазвенели блестящие бубенчики.
– Ну что? – закричал он и запрыгал на помосте. – Начнём же?
Гаавун счастливо
Джерис так и не привыкла ложиться спать с приходом темноты. Каждый день на протяжении двух Эгар она заставляла себя, едва сядет солнце, идти ко сну, но каждую ночь одинаково долго лежала в кровати, глядя в потолок, и забывалась сном только ближе к утру. И всё равно казалось ей, будто вот-вот позовёт её властный голос тётки Разель.
Сегодня она уже знала, что всю ночь, а может, и всё утро не сомкнёт глаз. Тело ломило, а любое движение на горячей простыне заставляло едва ли не вскрикивать от боли. Но это пройдёт. И, как только пройдёт, придётся покинуть дом на берегу и уйти с провинции.
Она вспоминала шорохи, рождаемые ветром в лесу, тьму возле храма, вспоминала, когда в последний раз слышала, чтоб говорили на Баник о сборе ягод с синих кустов. Но именно в тот раз, когда старухи болтали про плодоносный сезон, Джерис совсем их не слушала: ягод она не собирала.
Те ягоды особенные, и собирают их по ночам, когда открывается бутон. Тогда, едва заметно, но в этом бутоне плоды светятся в темноте, и тогда-то хватай их скорее. Самые сладкие те, что в ночи берёшь. Сезон, видимо, пришёл. И вместе с ним пришла она в храм в самое неудачное время, а шорохи создавал не ветер, а юбки старух-собиральщиц.
Где-то в углу комнаты жужжал не то шмель, не то муха, так протяжно и непрерывно, что хотелось отыскать и пришлёпнуть. С тех пор, как Джерис затушила лампу, это жужжание не прекращалось, и она села на кровати, охая от боли.
– Прибью. – сказала она и нащупала коробок спичек.
Свет наполнил комнату, и от лампы запахло горелым жиром. Жужжало всё сильнее, всё настойчивее, и под половицами закопошились мыши. Джерис с трудом поднялась и, освещая себе лампой путь, поплелась в тёмный угол. Гаавун всегда был тёплым, даже ночью, но сегодня без одежды Джерис совсем замёрзла.
Она прошла вдоль стены, уставленной ароматными коробками с травами и остановилась в углу у двери. На стуле лежали обрывки шёлковой юбки, а поверх них – ожерелье. Кристалл в нём, движимый мелкой дрожью, жужжал гулко и низко, и уже почти упал, утаскивая за собой ракушки, но Джерис успела подхватить его.
Он чего-то хочет. Он что-то видит. Что-то такое, из-за чего он не может молчать, и потому жужжит, донимая целый вечер.
– Что тебе нужно? – спросила Джерис. – Оставь меня в покое.
Кристалл жёг руку. Выйти за дверь, пройти пару
Только свет лампы тускло осветил лимонные заросли, как в темноте возле двери кто-то дёрнулся. Джерис вскрикнула.
– О, небо! – сказали из темноты. – Я думал, ты спишь.
– Ты чего здесь делаешь? – воскликнула Джерис, освещая лицо Тарреля.
Он сидел возле двери под окошком и потирал сонные глаза.
– Назови мне хоть одну причину, почему ты ночью торчишь у моего дома? – спросила Джерис и ткнула лампой в лицо Таррелю. Тот сощурился от света и отодвинул руку Джерис.
– Убери, что ли. – сказал он. – Думал, ты спишь. Решил до утра подождать. Поговорить надо.
– Рехнулся ты, что ли, Арнэ? Что за такой разговор, что аж спишь у меня дверью?
Таррель потёр лицо ладонями и медленно поднялся.
– Извиниться пришёл. – сказал он. – И предложение у меня для тебя есть.
Джерис осмотрела Тарреля с головы до ног. Вроде, не пьян.
– Ладно. – сказала она. – Подожди.
И пошла к берегу.
– Ты куда?
– Кристалл этот проклятый выкинуть.
– Стой! – вдруг вскричал Таррель и догнал её. – Не надо. Ты его пока не трогай.
Таррель осторожно выудил ожерелье из рук Джерис.
– Это почему? – спросила она.
– Сейчас узнаешь. Пойдём.
Таррель взял Джерис за руку, завёл обратно в дом и запер дверь.
– Скажи мне честно. – сказала Джерис, скрестив руки на груди. – Ты пьян?
– Можно и так сказать. – торопливо ответил Таррель и погрузился в пыльное кресло.
– Не приходи таким больше. И вообще никаким не приходи. – сказала Джерис, стоя у двери. – Говори быстрее. Спать хочу, плохо мне.
– Знаю. Всё знаю, Джерис. Это я виноват.
Джерис помолчала и опустила взгляд.
– Вот собака. – прошептала она. – Ты, значит, рассказал?
– О чём? – уставился на неё Таррель. – Про храм? Из ума выжила?
Джерис медленно подошла к Таррелю.
– А в чём вина твоя тогда?
– Да слышал я тогда в лесу что-то. Внимания не обратил. Думал, зверь какой. А надо было пойти поглядеть.
Джерис опустилась на кровать и оказалась прямо напротив Тарреля.
– Чего же тебя тогда с Баник не погнали вместе со мной? Не сходится твоё враньё.
– Так не я храм поломал! – искренне удивился Таррель.
– Пёс проклятый. – пробормотала Джерис. – Клянись, что это был не ты!
– Клянусь!
– Не так. Дорогим клянись. Да вот хоть Деджей своей любимой.
– Клянусь моей Деджей! – торжественно проговорил Таррель.
– Ну, смотри. Слова назад не возьмёшь. Мне-то всё равно. А вот ты, если солгал, Деджу свою потеряешь.