Триады
Шрифт:
Альфа Лебедя – Мехико-Сити.
Крики гарпий туман распороли.
Липа голая зазеленела.
И остались одни на перроне
или даже одни на Земле мы.
Только женщина странная эта.
Только я – озадаченный, спящий,
то и дело шуршащий пакетом,
где грустит фантастический ящер.
Всей длины-то в нём три сантиметра
да и веса от силы три грамма,
а в наушниках – музыка ретро:
«Фрэнк Синатра для миниварана».
Крики
В небе диск неизвестной планеты…
Сброшу кожу, спрошу тебя: «Помнишь?» –
закричишь и прижмёшься к стене ты.
Путешественник
Тихий вечер в окрестностях Сард,
на планете Земля сто четыре.
Ярко светятся окна мансард.
Орошающий клумбу ретривер
на хозяйку глазища скосил.
Облака в озерце распластались.
А в саду опустился без сил
на скамейку один иностранец –
путешественник издалека,
сто девятой Земли уроженец,
«занесло же тебя, дурака»
говорящий, а впрочем, уже нет.
Сердце в красную дверцу стучит –
путешественник не отвечает.
Сигарету зажёг и молчит,
то насупится, то заскучает.
Вспоминает драконий десант,
дикий хохот бизоньего волка…
Тихий вечер в окрестностях Сард
погружается в сон, разве только
ходит ветер по проволоке
над кинжальною синей осокой,
да в широкой небесной реке
нерестятся двуглавые сойки.
Линда
А когда Пространство в рулон свернулось,
Время перепуталось совершенно.
Старый Джеймс сквозь зрелость пронёсся в юность;
Линда снова села ему на шею.
Чуден Сан-Франциско шестидесятых.
Джеймс летит в машине с открытым верхом.
Только что прикончил большой косяк он
и теперь заходится глупым смехом.
Солнце озаряет ворота Лимба –
то-то на макушке глаза слезятся.
В бардачке термиты, на шее – Линда,
хищный гуманоид размером с зайца.
Джинн
Абдула сказал, если расставить миски
с дождевой водой на ночь по всей квартире,
джинн шагнёт из тьмы, наступит в одну и скиснет,
станет умолять, чтоб мы его отпустили.
Абдула сказал, после такого ливня
дождевой воды и на армию джиннов хватит.
Джинн пришёл, лампу включил, спалил мне
дорогой сервант и тумбочку у кровати;
обольстил жену, чтоб ему (хорошо хоть
у меня их три, наложниц считать не будем).
Абдула сказал, «джинн» означает похоть
к человечьим самкам и ненависть к прочим
Абдула сказал: видимо, сбой в программе.
Этот экземпляр вышел из-под контроля.
Ничего, Саид, помощь не за горами.
Если что, беги, я как могу, прикрою.
А у самого огненный вихрь из пасти,
подобрался весь, лик ядовито-зелен…
Я во двор, а там евнух кричит: «Попался! –
водяным ружьём тычет мне в грудь. – На землю!»
Он проходит анфиладой комнат.
В первой джинна олениной кормит
коренастый карлик-скоморох.
Во второй толстухи одалиски
предаются радостям лесбийским,
каждая, что плавленый сырок.
В третьей суфий кружится часами.
А в четвёртой делают кассамы -
по неверным в праздники палить.
Он идёт и сам уже не помнит,
сколько за спиной осталось комнат,
подвигов, соитий и молитв.
Евнух непочтительный и праздный
говорит: «Султан давно в маразме».
Полирует бритву брадобрей.
Демон усмехается облезлый.
А из разверзающейся бездны
лезут семь подземных королей.
Багдад
В Багдаде шумновато, но не так чтоб.
Корабль пустыни с курдом вместо мачты
по улице дымящейся плывёт.
Плетётся смертник ласковою псиной
за бочковидной гурией в лосинах.
Заходит на посадку самолёт,
в ковёр персидский превращаясь. В общем,
напрасно то клевещем мы, то ропщем.
В Багдаде… Это кто сказал: война?
Ну, бегают с оружием мужчины,
так у мужчин имеется причина –
они в пейнтбол играют, старина.
В Багдаде лето. В моду входит красный.
Залёг на крыше загорелый Карлсон,
любуется в оптический прицел
красотами, рукой багдадцам машет.
Багдадцы улыбаются и пляшут.
А в полуразвалившемся дворце
пришелец затаился шестилапый.
Там давеча прожёг паяльной лампой
во времени-пространстве Аладдин
дыру настолько чёрную, что опа,
Багдад тю-тю, за окнами – Европа;
надень противогаз и выходи.
Изумрудный город-2
Забор, развёрнутый гармошкой.
Соседский дворик. Морда кошки
в мясистых триффидах кустов…
Похмельный эллин из Канзаса,
скажи, как ты здесь оказался,
как из разрозненных кусков
слепил правдивую легенду,
сменил профессию и гендер