Триады
Шрифт:
простукивала стены на немецком.
Всё это было в Лейпциге, ведь Лейпциг,
как выяснилось, город-западня.
Представь, дружок, глаза едва протрёшь, а
по комнатам то катится матрёшка,
то носится пронырливый сквозняк.
Внизу – предновогодняя возня,
фальшивый снег, упитанные кошки…
Случайный псевдогофмановский мир
(скорее невозможный, чем случайный),
не зря его в учебный план включают
апологеты
Абсурден мир за выбитыми окнами,
но мыслящие есть в нём существа;
им нравится ходить вокруг да около,
мне кажется, что это неспроста.
Такие, знаешь, существа некрупные,
прозрачные такие, днём с огнём.
Социофобы, а ложатся группами
в ночное время, никогда – вдвоём.
Стратегия сновидцев? Полигамия?
Прямых вопросов тут не задают.
В задумчивости трусь о шкаф рогами я,
вожусь с костюмом несколько минут.
Иду во двор, отпугиваю гарпию,
вцепившуюся в череп толмача;
смотрю на небо – там тарелки яркие
запутались в верёвочных лучах.
Конечно, был и некий третий мир
(попутно становившийся четвёртым).
И в этом мире я тебя кормил
добытым на охоте мастодонтом.
Прекрасный зверь, кому он тут мешал?
Но на грибах ведь долго не протянешь.
Мы поклонялись копьям и ножам
и бурую каёмку под ногтями
носили не без гордости, увы,
покрыты шерстью, вспыльчивы и дики.
Да что мы знали, молодые львы,
заляпанные кровью троглодиты?
Ты стала смирной, я тебя сломал –
шрам под лопаткой и рубец над бровью.
Но по ночам являлся мне шаман,
читал стихи: «Всё движется любовью».
Ещё там было о большой воде,
о воинах, плывущих по воде той.
Я спрашивал шамана: «Это где?» –
и просыпался, не поняв ответа.
Ян садится на мотоцикл, медленно жмёт на газ.
И когда у него во лбу загорается третий глаз,
всем становится ясно: Ян – настоящий тормоз.
А потом его мотоцикл набирает скорость
и взрывается в перспективе, что твой фугас.
Полный бак бензина, чёрная кожа, шлем.
Остаётся только сизый шипучий шлейф,
только встречный ветер и перекаты рёва.
По зелёным щупальцам, сжавшим руль,
пробегают искры. Колёса рвут
молодую ночь, контур её неровный.
Тормоз или нет, а вернётся домой с медалью…
Инь включает свет, расшнуровывает сандалии.
Низкий
Инь сама не знает, как она хороша.
Вот она сияет комнаты посреди
и, взбивая воздух, крылья её шуршат.
Я лежу в курильне, чувствуя лёгкий крен
в голове, срастающейся с подушкой.
И приходят души с книгами перемен.
И галдят все разом. Я затыкаю уши…
Ян кладёт на тумбу мотоциклетный шлем.
Инь снимает платье, долго стоит под душем.
В первой версии Сэм – молодой перспективный хирург.
У него восемь рук, на спине – два янтарных нароста;
тип двуличности – Зет, место жительства – Новый Бейрут.
И не скажешь, что Сэму в Бейруте приходится просто,
но буддизм ему близок, зарплата его высока,
у любимой жены прошлым летом прорезались крылья…
Сэм лежит на диване и смотрит в дыру потолка,
там хохлатые гуси летят перевёрнутым клином.
Вечереет (в том смысле, что не за горами рассвет).
Стоит крепко зажмуриться – и по осеннему Бронксу
поползёт скользкий малый, подпольная кличка «Стилет»,
Сэм из версии два, поставщик контрабандных вольвоксов.
Он ползёт и ползёт мимо радужных пятен витрин,
заметая следы изумрудным хвостищем шипастым,
а внутри у него нерабочая версия три:
приоткрытая дверь, а за ней – коридор инфракрасный.
Он бросается в толщу времени, чертыхаясь на финикийском
и ещё шести языках, из которых четыре – мёртвых;
выбегает с той стороны и попадает в списки
киборгов, ожидающих капремонта.
Может, лучше (пока не поздно) угнать ракету
и направить её к скоплению Глаз Пирата;
просочиться сквозь червоточину, если это
позволяют характеристики аппарата?
Притворившись купцом с Плеяд, уничтожив всех, кто
заподозрил в нём самозванца и метаморфа,
он смывает кровь и, пройдя в капитанский сектор,
задаёт маршрут, фиолетовый лоб наморщив.
Голубые щупальца нашаривают в кармане
зажигалку… Да, мрачноватое вышло шоу.
На экранах – икра созвездий, полёт нормальный
или аномальный, какая разница по большому?
И под ретроджаз – кажется, это Заппа
(вместо бас-гитары соло виолончели),
звездолёт, вильнув, резко уходит в завтра,
исчезая со всех радаров без исключенья.
Помнишь?
Подошла и спросила: «Ты помнишь?»
Я плечами пожал: «Извините?»
Загорелся и тронулся поезд: