Шрифт:
Юрий Дружников
Тридцатое февраля
Микророман
"Совершенно недействительно то,
что случается с нами в действительности".
Оскар Уайльд.
1.
В винном отделе, отгороженном стеной из ящиков с пустыми бутылками, дабы алкаши не омрачали взора более сознательной и реже пьющей части населения, как всегда в конце рабочего дня, ползла змея из человеческих тел от самой двери.
– - Крайний?
– - Так точно!
Кравчук поморщился, но занял пост за аккуратным старичком, бережно прижимавшим к груди четыре пустых четвертинки.
В отличие от большинства удачников, Альберт Кравчук мог праздновать день рождения только раз в четыре года, когда на календаре появлялось двадцать девятое февраля. В такой год он родился тридцать шесть лет назад, и с тех пор, стало быть, ждал день рождения в четыре раза дольше, чем прочие граждане.
Утром на работе он, естественно, никому не заикнулся о событии. Но расчетчица Камиля, которую все, упростив ее татарское имя, звали просто Миля, по неосознанному чувству заглянула в табличку, прилепленную у нее в столе на дне ящика. И точно: в графе "Наименование товара" значился Кравчук А.К., в графе "Сорт" -- экономист, в графе "Срок поставки" -- 29 февраля.
– - Если спросят, я по месткомовским делам, -- сказала она.
Как Камиля действовала, всем известно. Она вынула из сумочки кошелек и в качестве уполномоченной месткома по вопросу дней рождения и похорон побежала по комнатам отдела расчета оптимального резерва запчастей. Не только резерва, но и самих запчастей не было, тем не менее премии начальство отдела получало исправно и даже держало переходящий вымпел победителей соцсоревнования в управлении, составляющем важную часть главка, входящего в министерство.
Премии премиями, а собирать деньги уполномоченной было непросто. Склерцов, если сказать, что собираешь по рублю, сам вынет трояк. Шубин, зам его, будет долго скрести по карманам и попросит зайти позже. Думает, Камиля забудет, но не на такую напал.
– - Вам каждый год, а ему раз в четыре, -- прямо ляпнет она.
– - Так что не жмитесь!
Шубин -- трус, спросит, сколько дал Склерцов, немедленно вспомнит, что где-то у него, кажется, залежалось, полезет в сейф и вытащит два рубля. Рядовая масса внесет по полтиннику. Куренцову, которую недавно муж бросил, Миля незаметно обойдет: у той двое детей. За командированных займет в кассе взаимопомощи, а в следующий раз они отдадут вдвое больше -- за старое.
Перед обедом Камиля сказала Альберту, что у нее сегодня разгрузочный день, очередь в буфет ей не занимать.
– - Ты вроде бы в порядке, -- оглядел ее Кравчук, будто не понял хитрости.
Камиля поправила юбку.
– - Мне двадцать три. С половиной. А мать располнела в двадцать пять.
Вернулась Миля через час, молча положив перед Кравчуком сверток.
Теперь, пока змея поглощала алкоголь, Алик открыл портфель. В нем лежал этот сверток с тремя галстуками. Галстуки широкие, как еще недавно было модно, и к каждому платок. Этих галстуков Кравчуку хватит до гроба, тем более что он их не
С иронической улыбкой Камиля наблюдала примерку, которой она потребовала сразу после вручения подарка от имени и по поручению.
– - Экономически ты нецелесообразно родился, -- сказала она.
– - Даришь вчетверо больше, чем получаешь.
– - Чего же мне -- день зачатия отмечать?
– - Детей находят в капусте, -- объяснила она, хлопнув ресницами, которые подкрашивала перед Кравчуком два раза в день.
– - Слушай, правда, что у тебя жена еврейка?
– - А что?
– - Ничего! Я уверена, что из-за этого они тебя и не повышают.
– - Много ты понимаешь! Вон у Молотова была жена еврейка...
– - Так он же исправился: взял ее и посадил.
– - У Косыгина тоже...
– - Это точно неизвестно. Послушай, ты бы в партию вступил, перекрыл.
– - Да я храплю сильно. На собрании не высижу.
– - Ужас! Как можно любить храпящего мужчину? Кстати, с тебя причитается.
Нужно было, как положено, сгонять за бутылками и тортом. Все придут со своими стаканами, запрут дверь и вернут с лихвой расходы на подарки. Но у Алика денег только на одну бутылку сухого. Он пропустил намек Мили мимо ушей и коллективную поддачу за свой счет просто зажал.
До прилавка осталось всего ничего. Старичок выставил четыре пустых четвертинки и забрал одну полную. Он повертел пальцем головку, проверяя ее неприкосновенность, и сунул пузырек в карман. Продавщица стучала монетой по прилавку, торопя змею.
– - "Гурджаани"!
– - выпалил Кравчук, став змеиной головой.
– - Еще чего?
– - Больше ничего.
– - Еще, говорю, чего? Где я тебе возьму "Гурджаани"?
– - Нету? А ведь было...
Кравчук видел в руках у выходящих -- несли.
– - Было да сплыло! Думай быстрей!
– - Тогда это... "Алжирское", -- Алик указал на ряд бутылок с одинаковыми красными этикетками.
Бутылка легла в портфель на галстуки. Кравчук выдрался из магазина и затопал к метро, но на углу остановился у объявлений. Обмен их комнаты в коммуналке на однокомнатную обсуждался давно. Хотя фантастических денег для неофициальной уплаты разницы не предвиделось, Евгения настойчиво искала варианты, и Алик посматривал на щиты.
Ему больше нравилось читать объявления, которые его не касались. Он их запоминал и цитировал. Камиля смеялась:
– - Боже, сколько у нас идиотов!
Евгения сердилась:
– - Делать тебе нечего!
Она была практичной, а это в женщине большое достоинство и огромный недостаток.
Он проглядывал объявления, иногда читал.
"Ребенку требуется няня, говорящая на английском и французском. Жилищные условия имеются. Адрес: Тбилиси, проспект Руставели..."
Языков Кравчук не знает и няней к аристократу в Тбилиси не потащится.
"Киностудии "Мосфильм" требуются монокли, веера, трости, табакерки, фальшивые драгоценности девятнадцатого века".