Тристания
Шрифт:
Все единодушно кивают, а я в очередной раз чувствую себя лишним.
Я знаю, что из-за меня Ивонн то и дело ругается с матерью.
— Что творится в твоей голове? — восклицает мать. — Зачем тебе какой-то старик из богом забытого захолустья?
— Ларс нисколько не похож на старика! — горячо возражает Ивонн. — И потом, этот остров входит в состав Великобритании!
— Не кричи на меня, — обрывает ее мать строгим тоном, словно обращается к маленькой девочке.
Но девочка давно выросла, стала молодой женщиной и сейчас аккуратно подцепляет серебряной
Да, не такой я представляла себе твою счастливую жизнь.
Глядя на этих двух непохожих друг на друга женщин, сложно поверить в то, что одна из них произвела на свет другую. Ивонн чувствует себя уверенно в любом месте и смело смотрит людям в глаза, тогда как Кэрол, ее мать, напоминает статую, которая подозрительно косится на всех, словно опасается, что у нее сейчас что-нибудь отберут. А она не хочет отдавать. Она только берет, и чем больше она получает, тем сильнее ужас завладевает ее сердцем.
Тем не менее и Ивонн, и Кэрол производят впечатление энергичных особ, умеющих брать быка за рога: эта черта понравилась мне в Ивонн с первого знакомства (хотя позднее стало ясно, что это не более чем впечатление). А еще обе много говорят, точно страшатся правды, которую может раскрыть молчание.
Джордж, отец Ивонн, плохо подходит для пьесы, которую разыгрывает его жена. При этом он — настоящий мужчина, торговец машинами и охотник: узнает моторы на слух, а пули — на ощупь. Здесь, в семейном загородном доме, он разводит кровожадных гончих собак и держит полное стойло лошадей; это он собственноручно подстрелил оленя, чьи останки лежат сейчас на фарфоровых тарелках.
Джордж ведет себя со мной вежливо, но холодно. Он не принимает меня. Я чужак, отнявший у него дочку, его девочку, которую он когда-то качал на руках. Девочка стала взрослой, и теперь она нежится в других руках.
Нет, об этом он даже думать не хочет.
Джордж полагает, что Ивонн — кукла, механизм которой подразумевает любовь к отцу; он надеется, что этот механизм будет работать вечно.
Когда разговор за столом доходит до оленины, которой мы угощаемся сегодня, я решаю рассказать Джорджу о том, как на Тристане по праздникам забивают быка. Описываю, как быка ловят, как он ревет, как ему наживую перерезают горло. И если день выдается ветреный, на лица забойщиков хлещет бычья кровь, теплая, как материнское молоко или мед, забытый у камина…
На этом я умолкаю. Никто не кивает в такт моему рассказу. Лица детей кривятся, а взрослые опускают взгляды и ворошат салатные листья на своих тарелках. Я в очередной раз чувствую, что мне здесь не место, ведь я всего лишь мимолетное увлечение этой девушки, которая упорно хочет быть не такой, как все. Почему она вечно досаждает другим своими капризами?
Шутки отца всем по душе, да и материнское: «Ах, какие восхитительные пирожные подавали в том кафе!» — гости слушают с огромным любопытством.
Людям приятнее думать о сахарной глазури, чем о крови.
Ивонн тоже не отказывается от вкусного, но ей интересно
Как я гулял вдоль края кратера, и среди камней под моими ногами вдруг зазияла дыра.
Как с борта рыбацкой лодки мы увидели кита, спина которого была покрыта множеством черных пятен: кто-то дал киту имя Крапка-Майя. После мы не раз встречали ее.
Как много лет назад, когда я был ребенком, вблизи острова потерпел крушение корабль, на борту которого находился цирк. Акробаты и глотатели огня тонули, лошади опускались на дно… И только льву удалось доплыть до берега. Он поднялся на гору, поставил лапы на землю и прорычал: это мой дом.
А еще нужно рассказать о кладе, который пьяный пират спрятал где-то на острове: говорят, он зарыл его между водопадами. Никто так и не отыскал клада, хотя многие пытались, и…
Ивонн перебила:
— Почему ты так уверен, что этот клад существует на самом деле?
— Существует, и точка! — отрезал я. — Есть вещи, которые не обязательно видеть своими глазами.
Ивонн насмешливо посмотрела на меня.
Поведал я и о том, как однажды Тристан стал островом вдов, когда сразу пятнадцать мужчин утонули в море. Они набились в одну лодку, потому что отчаянно хотели попасть на проходящий мимо корабль, и когда лодка опрокинулась, погибли все. Женщины потеряли братьев, дядей и отцов, которые еще с утра беспокоились о том, что их семьи будут есть на обед, и не подозревали, что вскоре им не придется больше беспокоиться ни о чем.
После того несчастья на острове осталось четверо мужчин: три старика и безумец, который бродил по скалам, разговаривая с птичьими яйцами.
— Это был твой отец? — спросила Ивонн.
— Да. Хотя он считал себя моей матерью. Ивонн рассмеялась.
А сейчас она сидит рядом со мной и улыбается. Она не смотрит на меня, но я-то знаю. Что ее улыбка предназначена мне одному. Что это для меня она обрамляет лицо прядями и чуть приподнимает подол, чтобы я видел ее ногу в тонком чулке. Будь здесь окно, она взобралась бы на его подоконник, стояла бы под яблоней хоть целый день. Срубила бы это дерево, если бы я пожелал.
Но она не вцепляется в меня медленными крючками, подобно Лиз, а хватает проворными крабовыми клешнями и присваивает себе. Да и нет в этой столовой никаких яблонь, один только хрусталь и обои (не страницы газет, пузырящиеся на стенах, а настоящие обои из магазина обоев), да и сама Ивонн — англичанка, которая ничего не знает ни о сборе плавника, ни о ворчании морских слонов, ни о вечерах, когда небо накрывает остров черным одеялом, оставляя только шум моря и потрескивание звезд в вышине.
Ивонн красит глаза, цокает каблуками и подносит бокал вина к губам. С каждым глотком она становится чуть счастливее, на шаг ближе к небу и на шаг дальше от повседневной жизни, от которой плесневеет сердце.