Тривейн
Шрифт:
Тривейн почувствовал, что еще секунда – и произойдет непоправимое. Он с силой сжал кулаки, руки и плечи свело от напряжения. Лучше пусть сын уйдет. Уберется вон. И как можно быстрее.
– Тебя задевают мои слова, потому что убийство произошло в твоих владениях...
– Он был маньяк. Сумасшедший. Это совершенно другой случай. Ты несправедлив.
– Но до вчерашнего дня никто так не считал. На него не было досье, имя его не фигурировало ни в каких черных списках. Никто ему не мешал, просто отваливали миллион за миллионом, чтобы он работал на эту проклятую машину...
– Глупо, сын. Ты собираешься возвести в принцип идиотский случай, видение маньяка. Подумай хорошенько, Стив. Я же знаю, ты умеешь думать.
Стив
– Может, единственное, что сегодня имеет смысл, – ярлыки... Ты проиграл, отец. Извини.
– Почему, почему я проиграл?
– Потому что меня не оставляет мысль, что ты или кто-то из твоих друзей могли это предотвратить.
– Это не так.
– Тогда, может быть, еще хуже... Если ты прав... – Стив по-прежнему не сводил глаз с рук, перемазанных пеплом, нервно их потирая. – Ну ладно... Я пойду, извини. Правда, извини меня, отец. Я просто испугался.
Он бросился вон из комнаты. Тривейн слышал, как сын почти бегом промчался вниз по лестнице, затем к террасе.
«...Тогда, может быть, еще хуже...»
Нет.
Нет, он не должен позволять себе распускаться. Не может он проявлять слабость, допустимую в других. Даже в своей семье, со своими близкими.
Не сейчас. Сейчас он должен во всем разобраться. Пока еще не слишком поздно. Непоправимо поздно.
Нужно их встряхнуть. Всех. Заставить поверить в серьезность его намерений. Нельзя, чтобы они забыли о том, что в его руках мощное оружие, способное их поразить. Он сумеет им воспользоваться! Эти люди не имеют права управлять страной. Страна заслужила лучшего.
«...Тогда, может быть, еще хуже».
Но рано отчаиваться, он это докажет. Даже если придется использовать «Дженис».
Как следует использовать. Должным образом.
Используй – или разрушь раз и навсегда.
Он подошел к телефону. Он не отпустит трубки, пока не разыщет сенатора Армбрастера.
Часть пятая
Глава 54
Дорожное покрытие внезапно кончилось: началась обычная проселочная грязь. Здесь заканчивалась муниципальная собственность небольшого городка, и начиналась частная собственность. Правда, теперь она тоже находилась под юрисдикцией федерального правительства: тщательно просматриваемая и охраняемая, недоступная для случайных прохожих, как это было в течение последних восемнадцати месяцев.
Хай-Барнгет.
Белый дом в штате Коннектикут.
Кортеж из пяти автомобилей не останавливаясь промчался мимо ворот и поста в Гринвиче. Дежурный едва успел приложить к козырьку руку и бросился в аппаратную внутренней связи, чтобы сообщить на следующий пост о приближении высоких гостей. Теперь можно было восстановить нормальное движение по шоссе. Правительственный кортеж свернул к въезду со стороны Приморского шоссе, которое также было уже очищено от движения в ожидании гостей. Охранник просигналил отбой на пост, махнул рукой тому, кто дежурил снаружи, и уселся в автомобиль.
Сотрудники службы «1600», разбившись на пары, разбрелись по территории частных владений. Один из них, Кэллахен, должен был наблюдать за побережьем. Вместе со своим партнером он медленно поднимался по ступенькам, ведущим к террасе, пристально вглядываясь в холмы и леса вдоль побережья.
Кэллахен работал в охране вот уже четырех президентов. Из своих сорока шести лет почти двадцать он отдал службе безопасности. Что ж, недаром его считают одним из самых опытных и ценных сотрудников. Никто не смог обвинить его и тех событиях, что случились в дариенской клинике три года назад, когда телефонный звонок заставил
Те, кого они с женой могли бы назвать друзьями – небольшой круг знакомых, – постоянно спрашивали его, каким человеком был президент. Он всегда отвечал одно и то же: трезвый, доброжелательный, полный сил и жажды деятельности. Никаких политических определений – так, на всякий случай.
Это единственный путь – никогда не говорить о политике...
Правда, если быть откровенным, Кэллахену мало кто нравился. Для себя он изобрел нечто вроде шкалы, по которой оценивал президентов. Тогда можно было точнее провести грань между образом, разработанным для публики, и конкретным, живым человеком.
Он прекрасно понимал, что между этими двумя ипостасями всегда есть разница, но чтобы столь глубокая...
В ситуациях, когда важна каждая мелочь, подобная шкала могла представлять собой неоценимую услугу. Что означает отработанная улыбка на публику, если ее сменяет приступ ужасной ярости, разъяренные попытки быть чем-то, что вовсе даже не человек. Образ, всего лишь образ.
Никому не доверяющий. Хуже того: высмеивающий всякое доверие.
Может, именно поэтому Эндрю Тривейн достиг наивысшей отметки: обе стороны его оценочной шкалы находились почти в равновесии. Конечно, это вовсе не означало, что Тривейну неведомы моменты, когда чаша его терпения переполнялась через край. Но по большей части Тривейн-человек не противоречил Тривейну-президенту, как это нередко случалось с остальными. Возможно, он был просто увереннее в себе, верил в правоту своих действий, а значит, у него не возникало необходимости постоянно убеждать в этом других.
Этим новый президент Кэллахену нравился. И все же он его не любил. Да и едва ли кто-либо из проработавших в Белом доме столько лет, как Кэллахен, мог любить человека, предпринявшего такую атаку на Овальный кабинет. Кампания началась буквально через две-три недели после покушения, в те дни, когда Тривейн занял кресло сенатора от штата Коннектикут. Тогда-то все и случилось. Появились разоблачительные документы. Тривейн без устали разъезжал по стране, встречался с журналистами и просто гражданами, стал постоянным гостем на телевидении. У этого человека была железная хватка, четкое понимание, чего он добивается, и холодный расчет. Прибавьте к этому еще изрядную долю обаяния и милый интеллект – и все станет ясным. Этот человек всегда был готов дать ответ на любой вопрос, что и должен уметь современный политик. Его сторонники запустили в обиход фразу, получившую самое широкое хождение: «Оценка: отлично». Естественно, что ищейке из «1600» такой человек не мог нравиться. Уж слишком очевидно он добивался власти.
Предсъездовские маневры Тривейна ошеломили сотрудников Белого дома, все еще испытывающих страх перед силой, которую они чувствовали в этой перемене власти – неожиданной, нежеланной, непредвиденной.
Никто не был готов к такому повороту событий; никто не знал, как остановить этого умного, авторитетного, можно даже сказать, Богом вдохновенного человека – сенатора от штата Коннектикут.
И вот что еще понял агент Кэллахен из службы безопасности «1600»: никто на самом деле не хотел этого человека.