Тривейн

Ладлэм Роберт

– Могу я попросить вас объяснить почему? Филис внимательно наблюдала за мужем. Вопрос не был для нее неожиданностью: тысячи раз его задавали Энди публично, сотни раз – в личных беседах. Но ответы ее не устраивали. Она не знала, есть ли иное объяснение, кроме того, что умный, способный и честный человек, точно рассчитав свои силы, счел возможным выступить против тех, кто, как он это хорошо знал, того заслуживает. А если такой человек располагает возможностью занять кресло, дающее власть, как в одной из откровенных бесед признался ей Энди, так это лучше, чем наблюдать за событиями со стороны. Даже если и были какие-то

иные ответы, едва ли Энди нашел бы слова, чтобы выразить их. А жаль.

– Если говорить честно, я обеспечил себе неограниченную финансовую поддержку обеих кампаний: предсъездовской и избирательной, независимо от того, что могла предложить мне партия. Под самыми разными прикрытиями. Гордиться тут нечем, но это так.

– Это ответ на вопрос «как», господин президент. Я же спросил: почему?

Филис не спускала с банкира глаз: он ждал ответа, умолял об ответе. Конечно, Фрэнк прав: он спрашивал о другом. Но Господи, все это так тяжело! Бесконечные машины, прибывающие за Энди в любое время дня и ночи, бесконечные телефонные аппараты, установленные во всех частях дома, бесконечные конференции – Барнгет, Бостон, Вашингтон, Сан-Франциско, Хьюстон. Эндрю словно закрутило ураганом, смерчем. Регулярное питание, полноценный сон – все теперь забыто. Забыто ею. Забыто детьми.

– Но вы же обо всем читали, Фрэнк. – Тривейн проговорил эти слова со смущенной улыбкой, показавшейся Филис подозрительной. – Ну, все мои выступления, речи. Я почувствовал, что могу объединить самые разные конфликтующие стороны, самые разные голоса. И это не просто метафора. Я понимаю, нельзя объединить голоса. Ими можно дирижировать, устранить диссонанс. Если устранить шум и крики, то легче добраться до источников". Заставить их работать.

– Я не обвиняю вас, господин президент. Вам удалось задуманное. Теперь вы известный и всеми признанный человек. Несомненно, более популярный, чем все предыдущие обитатели Белого дома.

– Спасибо на добром слове, но для меня главное, что я не ошибся. Моя идея работает.

– А что все-таки испугало вас с послом Хиллом? – вопрос сорвался с губ Филис совершенно неожиданно. Она поймала на себе взгляд мужа и поняла, что ему не хотелось бы, чтобы она спрашивала об этом.

– Трудно сказать, моя дорогая. Я понял, что чем старше становлюсь, тем меньше остается во мне уверенности. Мы сошлись на этом с Биллом пару недель назад. А вы должны помнить, что мы всегда были уверены в себе... Итак, чего мы испугались... – Болдвин произнес эти слова без вопросительной интонации. – Думаю, что ответственности. Мы предложили кандидата на место председателя подкомитета, а выяснилось, что откопали жизнеспособного кандидата на место президента. Солидная разница.

– Но ведь жизнеспособного, – проговорила Филис, обеспокоенная интонацией, с которой были произнесены последние слова Болдвином.

– Да. – Банкир смотрел на Тривейна. – А испугали нас внезапная решительность, необъяснимое желание действовать, необъяснимые намерения, которые вы столь резко продемонстрировали... Если вы вспомните все хорошенько, господин президент, то поймете меня.

– Вопрос задал не я, Фрэнк, а Фил.

– Да, конечно... Трудный сегодня день... Никогда больше не сможем мы с Билли встретиться вновь, чтобы поспорить, что-то обсудить... Никто уже не выиграет спора... Он часто говорил мне, Эндрю, что вы мыслите

так же, как я. – Бокал в руке Болдвина был уже почти пуст. Старик невидяще смотрел на него; он снова обратился к Тривейну по имени и чувствовал некоторую неловкость.

– Для меня это лучшая похвала, Фрэнк.

– Так ли это, покажет время, господин президент.

– И все же я польщен.

– Но вы-то меня понимаете?

– В каком смысле?

– Наше беспокойство. Как сказал Билли, то, что происходило с Бобби Кеннеди, просто лагерь скаутов, если сравнить с вашей ситуацией. Это его точные слова.

– Что ж, меня они не пугают, – усмехнулся Тривейн. – Вас это обидело?

– Мы просто не могли понять...

– Да все же ясно: образовался политический вакуум... – Но вы не политик...

– Однако достаточно, повидал их на своем веку. А вакуум должен быстро чем-то заполниться, вот это я знал четко. Либо я заполню его, либо кто-то другой. Оглядевшись, я понял, что лучше подхожу для этой ситуации. Если бы появился хоть кто-то еще – со своей программой, своими суждениями, я бы отступил.

– А кто-нибудь еще имел шансы, господин президент?

– Я так никого и не дождался.

– По-моему, – решила вступиться за мужа Филис, – он был бы рад выйти сухим из воды. Как вы верно заметили, он все же не политик.

– А вот тут вы не правы, моя дорогая. Он – новый политик во всей своей первозданной чистоте. Самое замечательное – это то, что сейчас его время! Целиком и полностью. Это удивительная реформация, куда более глубокая, чем можно было бы ожидать от любой революции, кем бы она ни осуществилась. И он понял, что политическая работа ему по силам. Вот чего никак не могли уразуметь мы с Билли: как он сумел осознать это?

На какое-то время в комнате воцарилось молчание. Филис знала, что на последний вопрос ответить может только Энди, но, взглянув на него, увидела, что отвечать он не собирается. Его мысли были устремлены куда-то еще, его занимало сейчас что-то иное, а вовсе не желание объясняться, пусть даже со своим старым Другом, столько для него сделавшим. Для него. Но не Для нее.

– Господин президент.

В комнату вошел Сэм Викарсон. Голос его звучал подчеркнуто спокойно, настолько спокойно, что было совершенно ясно: что-то требует немедленного и настоятельного внимания президента.

– Слушаю, Сэм.

– Поступило подтверждение о переменах в средствах массовой информации. Из Чикаго. Я подумал, что вы Должны знать об этом.

– Вы могли бы получить информацию о новом руководстве? – Слова Тривейна были четки и быстры, в них звучала некоторая жесткость.

– Этим я и занимаюсь, сэр.

– Надеюсь на вас. Извините меня, Фрэнк. – Тривейн встал и направился к выходу. – Я еще не научил Сэма процедуре затягивания предоставления важной информации.

– Могу я предложить вам еще виски? – спросил Викарсон у Болдвина.

– Спасибо, молодой человек. Если только в компании с миссис Тривейн.

– Пожалуйста, Сэм. – Филис протянула Викарсону пустой бокал. Ей очень хотелось попросить не вина, «как обычно», а того же виски, но она не решилась. Был полдень, и, несмотря на то, что прошло много лет, она знала, что не должна пить виски в полдень. Она наблюдала за мужем, когда он слушал Сэма Викарсона: подбородок его напрягся, в глазах светилась решимость, он как-то весь подобрался.