Трое
Шрифт:
Лунёв, сидя в своей комнате, внимательно вслушивался: что они говорят о жизни? То, что он слышал, было непонятно ему. Казалось, что эти люди всё решили, всё знают и строго осудили всех людей, которые живут иначе, чем они.
Иногда вечером хозяева приглашали постояльца пить чай. За чаем Татьяна Власьевна весело шутила, а её муж мечтал о том, как бы хорошо разбогатеть сразу и - купить дом.
– Развёл бы я кур!..
– сладко прищуривая глаза, говорил он.
– Всех пород: брамапутр, кохинхин, цыцарок, индюшек... И - павлина! Хорошо, чёрт возьми, сидеть у окна в халате, курить папиросу и смотреть,
Татьяна Власьевна смеялась тихим, вкусным смешком и, поглядывая на Илью, тоже мечтала:
– А я бы тогда летом ездила в Крым, на Кавказ, а зимой заседала бы в обществе попечения о бедных. Сшила бы себе чёрное суконное платье, самое скромное, и никаких украшений, кроме броши с рубином и серёжек из жемчуга. Я читала в "Ниве" стихи, в которых было сказано, что кровь и слёзы бедных обратятся на том свете в жемчуг и рубины.
– И, тихонько вздохнув, она заключала: - Рубины удивительно идут брюнеткам...
Илья молчал, улыбался. В комнате было тепло, чисто, пахло вкусным чаем и ещё чем-то, тоже вкусным. В клетках, свернувшись в пушистые комки, спали птички, на стенах висели яркие картинки. Маленькая этажерка, в простенке между окон, была уставлена красивыми коробочками из-под лекарств, курочками из фарфора, разноцветными пасхальными яйцами из сахара и стекла. Всё это нравилось Илье, навевая тихую, приятную грусть.
Но порой - особенно во дни неудач - эта грусть перерождалась у Ильи в досадное, беспокойное чувство. Курочки, коробочки и яички раздражали, хотелось швырнуть их на пол и растоптать. Когда это настроение охватывало Илью, он молчал, глядя в одну точку и боясь говорить, чтоб не обидеть чем-нибудь милых людей. Однажды, играя в карты с хозяевами, он, в упор глядя в лицо Кирика Автономова, спросил его:
– А что, Кирик Никодимович, так и не нашли того, который купца на Дворянской задушил?..
Спросил - и почувствовал в груди приятное жгучее щекотание.
– То есть Полуэктова?
– рассматривая свои карты, задумчиво сказал околоточный. И тотчас же повторил: - То есть Полуэктова-вва-ва-ва?.. Нет, не нашли Полуэктова-вва-ва-ва... То есть не Полуэктова, а того, которого... Я не искал... мне его не надо... а надо мне знать - у кого дама пик? Пик-пик-пик! Ты, Таня, ходила ко мне тройкой, - дама треф, дама бубен и что ещё?
– Семёрка бубен... думай скорее...
– Так и пропал человек!
– сказал Илья, усмехаясь. Но околоточный не обращал на него внимания, обдумывая ход.
– Так и пропал!
– повторил он.
– Так и укокошили Полуэктова-вва-ва-ва...
– Киря, оставь вавкать, - сказала его жена.
– Ходи скорее...
– Ловкий, должно быть, человек убил!
– не отставал Илья. Невнимание к его словам ещё более разжигало его охоту говорить об убийстве.
– Ло-овкий?
– протянул околоточный.
– Нет, это я - ловкий! Р-раз!
И, громко шлёпнув картами по столу, он пошёл к Илье пятком. Илья остался в дураках. Супруги смеялись над ним, а его ещё более раздражало это. И, сдавая карты, он упрямо говорил:
– Среди белого дня, на главной улице города убить человека - для этого надо иметь храбрость...
– Счастье, а не храбрость, -
Илья посмотрел на неё, на её мужа, негромко засмеялся и спросил:
– Убить - счастье?
– То есть убить и не попасть в тюрьму.
– Опять мне бубнового туза влепили!
– сказал околоточный.
– Его мне бы надо!
– сказал Илья серьёзно.
– Убейте купца, и дадут!
– пообещала ему Татьяна Власьевна, думая над картами.
– Убей, и получишь туза суконного, а пока получи картонного!
– бросив Илье две девятки и туза, сказал Кирик и громко захохотал.
Лунёв снова посмотрел на их весёлые лица, и у него пропала охота говорить об убийстве.
Бок о бок с этими людьми, отделённый от чистой и спокойной жизни тонкой стеной, он всё чаще испытывал приступы тяжкой скуки. Снова являлись думы о противоречиях жизни, о боге, который всё знает, но не наказывает. Чего он ждёт?
От скуки Лунёв снова начал читать: у хозяйки было несколько томов "Нивы" и "Живописного обозрения" и ещё какие-то растрёпанные книжонки.
Так же, как в детстве, ему нравились только те рассказы и романы, в которых описывалась жизнь неизвестная ему, не та, которой он жил; рассказы о действительной жизни, о быте простонародья он находил скучными и неверными. Порою они смешили его, но чаще казалось, что эти рассказы пишутся хитрыми людьми, которые хотят прикрасить тёмную, тяжёлую жизнь. Он знал её и узнавал всё более. Расхаживая по улицам, он каждый день видел что-нибудь такое, что настраивало его на критический лад. И, приходя в больницу, говорил Павлу, насмешливо улыбаясь:
– Порядки! Видел я давеча - идут тротуаром плотники и штукатуры. Вдруг - полицейский: "Ах вы, черти!" И прогнал их с тротуара. Ходи там, где лошади ходят, а то господ испачкаешь грязной твоей одежой... Строй мне дом, а сам жмись в ком...
Павел тоже вспыхивал и ещё больше подкладывал сучьев в огонь. Он томился в больнице, как в тюрьме, глаза у него горели тоскливо и злобно, он худел, таял. Яков Филимонов не нравился ему, он считал его полуумным.
А Яков, у которого оказалась чахотка, лёжа в больнице, блаженствовал. Он свёл дружбу с соседом по койке, церковным сторожем, которому недавно отрезали ногу. Это был человек толстый, коротенький, с огромной лысой головой и чёрной бородою во всю грудь. Брови у него большие, как усы, он постоянно шевелил ими, а голос его был глух, точно выходил из живота. Каждый раз, когда Лунёв являлся в больницу, он заставал Якова сидящим на койке сторожа. Сторож лежал и молча шевелил бровями, а Яков читал вполголоса библию, такую же короткую и толстую, как сторож.
– "Так! ночью будет разорён Ар-Моав и уничтожен; так! ночью будет разорён Кир-Моав и уничтожен!"
Голос у Якова стал слаб и звучал, как скрип пилы, режущей дерево. Читая, он поднимал левую руку кверху, как бы приглашая больных в палате слушать зловещие пророчества Исайи. Большие мечтательные глаза придавали жёлтому лицу его что-то страшное. Увидав Илью, он бросал книгу и с беспокойством спрашивал товарища всегда об одном:
– Машутку не видал?
Илья не видал её.
– Господи!
– печально говорил Яков.
– Как всё это... словно в сказке! Была - и вдруг колдун похитил, и нет её больше...